«Наш Скобелев»
В январе 1881 года генерал Михаил Дмитриевич Скобелев одержал свою последнюю военную победу, взяв туркменскую крепость Геок-Тепе и таким образом присоединив Ахалтекинский оазис к России и укрепив ее позиции в Средней Азии.
Поход через пески был неимоверно тяжелым, но русские войска все же осадили крепость. Геок-Тепе представляла собой неправильный четырехугольник, ее стены имели в длину 300-500 метров с множеством выходов. Толщина стен доходила до 10 метров в основании, а ширина коридора между ними — до 6 метров. Внутри крепости было сосредоточено от 25 до 40 тысяч ее защитников, в том числе от 7 до 10 тысяч конных. Михаилу Скобелеву было понятно, что без строительства осадных сооружений взять эту крепость будет невозможно. И работа закипела…
В ночь перед штурмом генерал сделал все необходимые боевые распоряжения и приказы, затем велел приготовить парадную форму с эполетами и орденами. Оставшееся время он провел в беседе с личным врачом О.Ф. Гейфельдом о философских проблемах войны и мира.
В предрассветном тумане Скобелев объехал свои войска, здороваясь с одними и ободряя других. Генерал предупредил: отступления не будет.
Согласно данным Большой биографической энциклопедии, наши потери за всю осаду со штурмом доходили до 1104 человек, а во время штурма составляли 398 человек. Внутри крепости были взяты до 5000 женщин, 500 персиян рабов и добыча, оцененная в 6 000 000 рублей.
«Уже через несколько часов после начала штурма, покрывая шум боя, над крепостью пронеслось громовое «ура». Скобелев услышал победу, и тогда его лицо прояснилось, а на тонких губах заиграла улыбка», – пишет Олег Смыслов в статье про «белого генерала».
Благодаря полководческому таланту Михаила Скобелева вся экспедиция обошлась России всего в 13 млн рублей и была закончена за 9 месяцев вместо предполагаемых двух лет. Оценочные потери врага составили 6-8 тысяч человек.
Михаил Дмитриевич любил повторять: «Надо избегать поэзии на войне». И в этот раз ему удалось ее избежать, рассчитав всю операцию до мельчайших деталей.
«Что и говорить, Скобелев был по-настоящему счастлив, – рассказывает Олег Смыслов. – Его полководческие успехи были оценены по достоинству: в январе его произвели в генералы от инфантерии и наградили орденом Св. Георгия 2-й степени. В Россию Скобелев возвращался триумфатором, где его встречали как народного героя. Только в одной Москве на площади перед вокзалом в ожидании «белого генерала» собрались десятки тысяч людей…»
Военный корреспондент Василий Иванович Немирович-Данченко, старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко, так вспоминал о Михаиле Скобелеве:
«Про Скобелева говорили, что он, не сморгнув, послал бы в бой десятки тысяч, послал на смерть… Это верно. Он не был сентиментален и если брался за дело, то уж без сожалений и покаянного фарисейства исполнял его. Он знал, что ведет на смерть, и без колебаний не посылал, а вел за собой… Первая пуля – ему, первая встреча с неприятелем была его… Дело требует жертв, и, раз решив необходимость этого дела, он не отступил бы ни от каких жертв… Полководец, плачущий перед фронтом солдат, потому что им сейчас же придется идти в огонь, едва ли поднял бы дух своего отряда. Скобелев иногда прямо говорил людям: «Я посылаю вас на смерть, братцы… Вон видите эту позицию?.. Взять ее нельзя… Да я брать ее и не думаю. Нужно, чтобы турки бросили туда все свои силы, а я тем временем подберусь к ним вот оттуда… Вас перебьют – зато вы дадите победу всему моему отряду. Смерть ваша будет честной и славной смертью… Станут вас отбивать – отступайте, чтобы сейчас же опять броситься в атаку… Слышите ли… Пока живы – до последнего человека нападайте…» И нужно было слышать, каким «ура» отвечали своему вождю эти, на верную смерть посылавшиеся люди!.. Это уже не пассивно, поневоле умирающие гладиаторы приветствовали римского Цезаря, а боевые товарищи в последний раз кланялись любимому генералу, зная, что смерть их действительно нужна, что она даст победу… Это была жертва сознательная и потому еще более доблестная, еще более великодушная… (…) Пусть мне укажут другого генерала, которого бы так любили, которому бы так верили солдаты, как Скобелеву… Они сами, глядя в эти светло-голубые, но решительные глаза и выпуклый лоб, видя эту складку губ, говорящую о бесповоротной энергии, понимали, что там, где надо, у этого человека не будет пощады и не будет колебаний…
Скобелев любил солдата, и в своей заботливости о нем проявлял эту любовь. Его дивизия, когда он ею командовал, всегда была одета, обута и сыта при самой невозможной обстановке. В этом случае он не останавливался ни перед чем. После упорного боя, измученный, он бросался отдыхать, а часа через три уже был на ногах. Зачем? Чтобы обойти солдатские котлы и узнать, что в них варится. Никто с такой ненавистью не преследовал хищников, заставлявших голодать и холодать солдата, как он. Скобелев в этом отношении не верил ничему. Ему нужно было самому, собственными глазами убедиться, что в котомке у солдата есть полтора фунта мяса, что хлеба у него вволю, что он пил водку, положенную ему. (…) То и дело при встрече с солдатом он останавливал его.
– Пил чай сегодня?
– Точно так-с, ваше-ство.
– И утром, и вечером?
– Точно так-с.
– А водку тебе давали?.. Мяса получил сколько надо?..
И горе было ротному командиру, если на такие вопросы следовали отрицательные ответы. В таких случаях Михаил Дмитриевич не знал милости, не находил оправданий».
Сам Скобелев говаривал:
«Убедите солдат на деле, что вы о них вне боя отечески заботливы, что в бою – сила, и для вас ничего не будет невозможного».
Одетый в белый мундир, на белом коне Скобелев в самых жарких сражениях и боях всегда оставался целым и невредимым. Он и сам искренне верил в защитную силу белого цвета. Случалось, едва завидев «белого генерала», турки прекращали вести пальбу.
Художник Василий Верещагин, находившийся при русской армии, вспоминал:
«Он верил, что будет более невредим на белой, чем на другой масти лошади, хотя в то же время верил, что от судьбы не уйдешь. Говорят, какая-то цыганка предсказала ему, «что он будет ездить на белом коне», – но я не расспрашивал его об этом.
(…) Кто не был в огне со Скобелевым, тот положительно не может себе понятия составить о его спокойствии и хладнокровии среди пуль и гранат (…) Благоразумные люди ставили в упрек Скобелеву его безоглядную храбрость; они говорили, что «он ведет себя как мальчишка», что «он рвется вперед, как прапорщик», что, наконец, рискуя «без нужды», он подвергает солдат опасности остаться без высшего командования и т. д. Надобно сказать, что это всё речи людей, которые заботятся прежде всего о сбережении своей драгоценной жизни (…). Никогда не рисковал Скобелев жизнью попусту, всегда он показывал пример бесстрашия и презрения к жизни, и пример этот никогда не пропадал даром: одних приводил в совесть, других учил, увлекал, перерождал!»
Как-то Михаилу Дмитриевичу прислали букет неведомо как собранных цветов: еще не пришла их пора и в окрестностях они не росли.
«Откуда это?» – спросил Скобелев.
«Благодарность… От турецких женщин…» – ответили ему.
«От каких турецких женщин?» – изумился Скобелев.
«От женщин Казанлыка, Ески-Загры и Адрианополя… За то, что честь их не была нарушена, за то, что неприкосновенность гаремов свято соблюдалась вашими войсками».
«Совершенно напрасно! – ответил Михаил Дмитриевич. – Русские ведь с женщинами не воюют!»
Этот диалог в своих воспоминаниях приводит Василий Иванович Немирович-Данченко.
Скобелев слыл весьма темпераментным мужчиной. К женщинам он был неравнодушен, что всегда являлось темой кривотолков и сплетен. Между тем, сам Михаил Дмитриевич женского общества не искал, даже избегал: не любил салонной болтовни, приемов и балов.
Летом 1874 года Скобелев обвенчался с фрейлиной императрицы, княжной Марией Гагариной, племянницей князя Меньшикова. По свидетельству современников, княжна не блистала красотой, однако была обладательницей ровного, выдержанного и спокойного характера. Казалось бы, Михаил Дмитриевич наконец-то обрел семейную пристань. Однако уже через несколько месяцев после свадьбы Скобелев к супруге охладел: мечты о жизни деятельной, боевой, где властвуют удаль, хождение между жизнью и смертью, увлекали его куда больше.
Через два года Мария Николаевна написала Михаилу Дмитриевичу письмо, в котором потребовала развода. В бракоразводном процессе, который в те времена был очень сложен, Скобелев взял всю вину на себя и таким образом по приговору был осужден на безбрачие.
После развода Мария Николаевна покинула Россию и жила в Баден-Бадене с родителями, где и скончалась, так и не выйдя замуж вторично.
«Незадолго перед смертью Скобелев хотел, как я слышал, жениться на бедной, но образованной девушке, чему помешал, однако, его развод, – известно, что он разъехался со своею женою и во что бы то ни стало настоял на разводе, так что ему пришлось принять на себя грех дела со всеми его стеснительными последствиями, – писал в воспоминаниях Василий Верещагин. – Я говорю об этом потому, что Скобелев считался, да и любил, чтобы считали его, отчаянным противником не только женитьбы, но и всякой прочной связи с женщиною. (…) Никогда не расспрашивал также Скобелева о его женитьбе, так как понял из некоторых замечаний, что это его больное место. Но я положительно подметил у него стремление к семейной жизни, и, когда он раз горячо стал оспаривать это, я прибавил:
– Необходимо только, чтобы жена ваша была очень умна и сумела бы взять вас в руки.
– Это, пожалуй, верно, – согласился он.
Другой раз, помню, в Плевне я смеялся, что мы еще увидим маленьких «скобелят», которые будут ползать по его коленам и таскать его за бакенбарды. М.Д. хоть и проворчал:
«Что за чушь вы говорите, Василий Васильевич», – однако предобродушно смеялся над моею картиной. Немало смеялись, помню, тогда Хомичевский и другие ординарцы, при этом бывшие».
И вот, находясь в Минске, Михаил Дмитриевич полюбил 19-летнюю преподавательницу местной гимназии Екатерину Головкину. Говорят, она была не красавицей, но очень сильной личностью. Валентин Пикуль описал это знакомство так:
«Дукмасов (Петр Дукмасов, ординарец Скобелева — С.И.) заметил, что Скобелев, поглядывая в окно штаба, часто провожает глазами строгую девушку, выходящую из женской гимназии. Адъютанту велел узнать, кто такая?
— Екатерина Александровна Головкина, — вскоре доложил Дукмасов. — Учительница, как вы и хотели. Живет бедно, одним скудным жалованьем. Ни в каких шашнях не замечена…
Скобелев нагнал барышню на улице, и Головкина, стыдясь, сжала руку в кулачок, чтобы скрыть штопаную перчатку.
— Екатерина Александровна, — заявил Скобелев, — не будем откладывать дела в долгий ящик: вы должны стать моей женою.
— Вы… с ума сошли!
— Так все говорят, когда я начинаю новую боевую кампанию.
— Я буду жаловаться… городового позову.
— А хоть самому царю жалуйтесь, у него в кабинете столько доносов на меня лежит, что лишний не помешает…
Когда знакомство с девушкой перешло в дружбу, а затем появилось и сердечное чувство, Головкина сказала:
— Непутевый вы человек! Не скрою, мне весьма лестно предложение столь знаменитого человека, как вы. Но я… боюсь.
— Чего боитесь?
— Вашей славы… Вы к ней уже привыкли, а мне быть женою такого полководца страшно и опасно. Давайте подождем.
— Опять в долгий ящик? — возмутился Скобелев…»
Екатерина Александровна — незнатная, но обаятельная и интеллигентная девушка, вызвала у Михаила Дмитриевича искреннее чувство, несхожее с его мимолетными увлечениями. Однако Катя была девушкой эмансипированной, в одном из своих писем она писала Скобелеву:
«Михаил Дмитриевич… я осознаю, что идя рука об руку с вами, я могу быть полезным человеком, а не слабым существом. Дайте мне право над вами, полное, бесконечное, я дам вам счастье…»
Горячо любя, Скобелев был не способен на расчет, тем более, на сделку. Он захандрил, стал раздражительным и, чтобы облегчить груз переживаний, ушел с головой в служебные дела. Надежда на брак рухнула в одночасье. До конца жизни Михаил Дмитриевич всю свою любовь будет отдавать племянникам.
Незадолго до смерти Скобелев, у которого многие его друзья и знакомые отмечали особую склонность к мистике (по словам Верещагина, он верил в счастливые и несчастливые дни, не стал бы сидеть за столом в числе 13 человек и т. д.), произнес: «Я всюду вижу грозу».
Его не стало в 1882 году. Михаилу Дмитриевичу было всего 38 лет.
Не крепость пала, не сраженье
Проиграно, — пал Скобелев! не стало
Той силы, что была страшней
Врагу десятка крепостей…
Той силы, что богатырей
Нам сказочных напоминала, – написал поэт Яков Полонский.
За гробом вели лошадь Михаила Скобелева. Когда выносили гроб, все пространство от церкви до вокзала железной дороги было покрыто сплошным ковром из лавровых и дубовых листьев, и вся огромная площадь перед вокзалом представляла собой море голов. Народ, который не мог попасть в церковь, бросился на помост, с которого только что сняли гроб, и покрыл его поцелуями.
Что происходило в эти дни в Москве, ярко описал Александр Куприн:
«Как вся Москва провожала его тело! Вся Москва! Этого невозможно описать. Вся Москва с утра на ногах. В домах остались лишь трехлетние дети и ненужные старики. Ни певчих, ни погребального звона не было слышно за рыданиями. Все плакали: офицеры, солдаты, старики и дети, студенты, мужики, барышни, мясники, разносчики, извозчики, слуги и господа. Белого генерала хоронит Москва!»
Все говорили: «Душа был человек» и подчеркивали, что любили Михаила Дмитриевича за храбрость, простоту и любовь к народу. По словам Василия Немировича-Данченко, все называли его «наш Скобелев».
Сергей Ишков.
Фото ru.wikipedia.org