Зимовьё, стоящее на крутом берегу Олёкмы, принадлежит жителю Тупика, которого мои спутники называют Лёха. Он с сыном живёт здесь почти месяц, недавно к ним на рыбалку приехал друг из Могочи — тоже бывший житель Тупика. С одобрительным смешком Лёха рассказывает, что парень, невзирая на холод, пропадает на реке: наскучался там на своей железной дороге.
«Баня-гараж у нас — нигде такой нету. «Буран» в тепле постоянно и мыться хоть каждый день можно. Красота», — говорит Алексей, довольный своей выдумкой.
«ДОМА ЩЕНКИ ПОДРОСЛИ. УЧИТЬ ИХ НАДО. ПОЕХАЛИ, МИША, ДОМОЙ», — ДРАЗНИТ ЕГО ХОЗЯИН, И ПСА РВЁТ НА ЧАСТИ ОТ ЭНТУЗИАЗМА. ОН ПРЫГАЕТ ВОКРУГ ХОЗЯИНА, КИДАЯСЬ ТО К МАШИНАМ, ТО НАВЕРХ, ГДЕ СТОИТ «БУРАН».
ОСАЖИВАЕТ ЕГО АЛЕКСЕЙ ФРАЗОЙ: «ПОШЛИ В ЛЕС, МИШКА». И ПЁС ВЖИМАЕТСЯ В СНЕГ — ТО ЛИ ПРИКИДЫВАЕТСЯ НЕМОЩНЫМ, ТО ЛИ СТАРАЕТСЯ БЫТЬ НЕЗАМЕТНЕЕ.
Сапов материт волков: «Такого быка угробили». Достаёт топор и бензопилу, чтобы лишить хищников добычи.
Деревня в целом не отличается от других. Занесённые снегом поленницы, ветхие автомобили около дворов, обязательный брошенный дом без окон, яркие пятна детской площадки.
У Яковлевны есть спутниковый телефон — мобильный в селе не работает, а стационарный только один — таксофон. Вечером мы едем звонить родным. В маленькой избушке натоплена печь, под висящим на стене аппаратом стоит чурочка.
Женщина с блокнотиком уступает Светлане Саповой место. Скорее не из вежливости, а чтобы поговорить со мной. В деревне уже знают, что приехал корреспондент.
— Приехала к нам медичка. Она тут жила, родители у ней тут. Но мы образовались. А потом она раз в отпуск ушла, второй, потом — на больничный. Так никаво и не работала. Люди-то говорят, что она за миллионом (по программе «Земский доктор» — ред.) ехала, но не получилось. Вот и нету у нас теперь ФАПа. Оттуда даже истопника уволили, — машет рукой женщина.
На переговорный пункт приходят ещё селяне и шутят, почему мы не захватили с собой главу района. Дескать, был последний раз перед выборами, надо было и с корреспондентом появиться, чтобы про визит написали.
Она рассказывает, как ей пришлось породниться с немкой. История эта известна не только в Забайкалье, но и в мире. В 2003 году жительница Германии Карин Хаас путешествовала в этих местах на байдарке, спустя пару лет вернулась и нашла свою любовь — местного жителя Вячеслава, который Валентине Яковлевне приходится братом. С тех пор Карин живёт то в Германии, то в Олёкме, где пишет книги и наслаждается жизнью вдали от цивилизации.
— Я хочу напиться, как пьют в деревне, — пересказывает Валентина Яковлевна мечты немки, неумело копируя акцент. — Потом её спрашиваем: ну как, напилась? А она показывает — напилась, мол, так, что вышла на крыльцо покурить, так с крыльца-то кувыркнулась, да там и уснула.
Ещё один немец мылся в бане и выскочил посмотреть на пролетающий вертолёт.
— Баня-то Славина как раз у меня за огородом. А ко мне соседка пришла, стоим с ней говорим и тут она: смотри-смотри, там немец голый. А чего я там у него не видела, у немца-то? Ну потом ему сказали, что так не надо делать — тут всё-таки и дети, и женщины. Даже наши пьяницы себе такого не позволяют.
Из-за пандемии коронавируса Карин не смогла приехать в Олёкму, а её муж на выходные уехал в Тупик.
— Мой-то со дня на день собирается обратно, — отвечает она на вопросы, словно объясняя причину радости. — Полгода на работе был. Плохо без него. Раньше хоть в кочегарке при ФАПе работал, да теперь её закрыли. Но зато я тут заколачиваю.
Светлана умудряется трудиться на трёх работах — собирать плату за электроэнергию, снимать и отправлять данные метеостанции и возглавлять клуб.
Юрия Сапова в Забайкалье забросило с Алтая после окончания вуза. Опробовав молодого специалиста на звероферме, его отправили руководить молочно-товарной фермой в Средней Олёкме. Это было время подъёма, о котором Сапов вспоминает с сожалением.
— Раньше здесь хорошо жили. Была молочно-товарная ферма, звероферма, все трудились. Ну и рыбалка с охотой помогали. Даже позже «Тунгирохота» завозила сюда несколько бензовозов за зиму — всё раскупали, в каждом дворе почти была машина, а то и не одна, и снегоход.
О том, как в Олёкме разводили серебристо-чёрных лисиц, шкурки которых со скандалом оказались в павильоне ВДНХ, тоже нужен отдельный текст.
Он тянет мне руку, представляется Эдькой и на правах знакомого просит помочь ему взвалить на плечи мешок. Так как Эдик пьян, эта задача кажется непосильной, и мне хочется уже забрать у него муку. Но неожиданно ловко он встаёт, командуя: бери коробку. По дороге вспоминает, что не взял водку и кофе, заруливает в дом к Чкалову, бросает ношу, и мы возвращаемся в магазин, а потом в компании бутылки «по делам».
Избавленный от мешка Эдик становится очень общительным. Он рассказывает, что 10 лет назад приехал в Олёкму в отпуск, да тут и остался.
— В Чите-то у меня квартира. А ты откуда? С «Весны»? Мама, не горюй! «Весна» же около «Сувениров», то есть возле рынка. Ну так мы с тобой соседи почти. Мама, не горюй! — сыплет Эдик, сразу объясняя свой прозвище.
Мы заходим по каким-то делам в один дом, в другой, идём на электростанцию, но дизелист как цербер техники безопасности не даёт пройти дальше бытовки. Видно, что мужик не в духе.
— Жена у него болеет, — словно извиняясь говорит Эдька. — Хреново ему жить.
— Сам-то ты как живёшь?
— Я-то? Ништяк!
— Не жалеешь, что из Читы уехал?
— Я-то? Хо-хо, — отвечает Мама не горюй лексиконом Людоедки и начинает перечислять плюсы жизни в Олёкме. — Видел снег какой чистый? А воздух? А рыбалка, слушай.
Непонятно, то ли в нём говорит алкоголь, то ли ему действительно «ништяк». Но жена Эдика Вика, явно с ним не согласна. Мы пьём чай у них дома, и пока муж возится с беленькой кудрявой дочкой, жена жалуется мне на жизнь.
— Пособия дают копейки. А тут всё дорогое. Ты видел магазин — чего туда привозят и по каким ценам? В больницу в Тупик ехать — надо машину заправлять, да и то если найдёшь её. Вот как тут жить? Мы никому тут не нужны.