МАЧЕХА
— Господи, сил моих больше нет! Когда же это кончится?! Сама, бедняга, мучается, нас всех мучает, а, главное, оба сценария развития ситуации кончатся одинаково: вылезет в 90 лет из инфаркта, не вылезет — разница, увы, исчисляется в лучшем случае месяцами…-
Наташа, тяжело дыша, спустилась по лестнице на первый этаж больницы.
-Хоть сама ложись и умирай! Лифта не дождешься, из четырех работает только один, на каждом этаже останавливается, дышать невозможно из-за жары, старух с костылями и тяжелого больничного духа. А по лестнице с шестого этажа, где реанимация, — двенадцать пролетов и пять дверей. В глаза бы этому архитектору посмотреть, а еще лучше — матушку его сюда пристроить и пусть побегает к ней! И ведь хождение это совершенно бессмысленное — в реанимацию к Любовь Григорьевне все равно не пускают, денег, наверное, хотят, а где их взять?! И еду велели не приносить, только боржоми да морсик и то необязательно. А только Наташа ничего с собой поделать не может. Встает чуть свет и, как рыба на нерест, не сворачивая, тащится из Люберец за тридевять земель в эту ужасную больницу под дверью посидеть, пустые вопросы без ответа задать и — обратно. И Любовь Григорьевна об этом даже не знает. И скорее всего и не узнает никогда.
Наташа усмехнулась собственным мыслям. Удивительное дело! Любовь Григорьевна вышла замуж за ее отца, когда Наташе было всего девять лет, больше всего старалась расположить ее к себе, была такой ласковой и доброй, какой она и маму родную-то не помнила, хотя она вообще ее плохо помнила, а вот все равно Наташа мачеху всю жизнь называла на «вы», по имени-отчеству и старалась, чтоб это все заметили.
И ведь знала, как это Любовь Григорьевну обижает, как это несправедливо, а преодолеть себя не могла! Даже когда Любовь Григорьевна отказалась от последнего в ее годы шанса своего ребеночка родить, заливаясь слезами в сорок один год на аборт решилась и только из-за Наташи, из-за ее упреков и скандалов, Наташа не смягчилась, не приняла ее как родную. Все понимала, ценила, видела, какая Любовь Григорьевна преданная жена наташиному отцу, а ведь с инвалидом жить было ох как непросто! И ждала от мачехи помощи во всем, и помощь эту принимала.
Любовь Григорьевна и детей Наташиных вырастила, обожала их, а они ее, тут-то как раз все сложилось, а между ней и Наташей ничего не менялось. Жизнь прошла рядом, в одной квартире, Наташа сама уже на двадцать лет стала старше, чем была Любовь Григорьевна, когда в их дом пришла, жизнь прожила и все про нее поняла, знала, что вытащила счастливый билет и что Любовь Григорьевну можно обозначить как угодно, но только не мачехой, а как в девять лет уперлась лбом, так с места и не сошла.
Вообще Любови Григорьевне досталось за пятерых. Мама и бабушка в блокаду умерли, ее, загибающуюся от дистрофии, чудом обнаружили и вывезли с эвакуированным детским домом. Когда всем на удивление выжила и ждала возвращения отца с фронта, чтоб наконец дома оказаться, вместо него в детдом за ней приехала папина двоюродная сестра, показала на него похоронку и забрала Любочку к себе. Другие дети завидовали: родные нашлись, в семье будет жить да еще в Москве. Но это они от неведения.
Жизнь ее укладывалась в формулу:"Я живу в высотном доме, но в подвальном этаже". Тетка сама на себя злилась, что забрала к себе лишнюю нахлебницу, и, чтобы как-то оправдать любочкино пребывание в их доме, сделала из нее домработницу, няньку и кухарку в одном лице, что не мешало каждый день попрекать тарелкой супа и перелицованными тряпками. Спала Любочка на кухне, на узеньком топчанчике, под которым хранили овощи, и ей казалось, что она на всю жизнь пропахла луком и подгнившей картошкой.
Учиться после школы не получилось, на почтамт работать пошла, а потом вдруг — в прокат музыкальных инструментов. И очень ей нравилось сидеть среди старых, тускло светивших лаковыми боками пианино и роялей, слушать, как их проверяют настройщики и те, кто хотел их взять в пользование, какофония ее не смущала, а если кто-то мелодию играл, Любочка, точнее — уже Любовь Григорьевна, расцветала и чувствовала себя на концерте в Зале Чайковского. А уж если кто-то из телевизионных знаменитостей приходил инструмент на прокат взять, она прямо святилась от кажущейся близости к звезде. Именно на ее постоянное хорошее настроение и обратила внимание их бухгалтерша и познакомила Любовь Григорьевну со своим братом-вдовцом, инвалидом войны, тем более, что сама устала с его дочкой Наташей возиться.
Так Любовь Григорьевна стала семейной женщиной и почти что матерью. Муж ее, Алексей Петрович, был дядька неплохой и незлой, но выпить мог, а заработать — нет, так что жили они трудно и скудно, да и вообще с инвалидом жить не сахар. Но Любовь Григорьевна не жаловалась, жизнью была вполне довольна и продолжала улыбаться.
Алексей Петрович умер еще на пятидесятилетие Победы, а Любовь Григорьевна — ничего, держалась молодцом, вела Наташин дом, растила внучек, дождалась правнучку и собиралась отметить девяностолетие. Ей даже казалось, что она обманула время или ей выдали компенсацию за всех так рано ушедших близких. Словно они там, наверху, скинулись лет по пять и прибавили ей, чтоб не спешила к ним в компанию. И она их не подводила. Несмотря на годы сохранила легкую походку, читала без очков, пироги пекла как в молодости и еще сохранила желание к лету какую-нибудь новенькую кофточку или платьишко справить, в общем — молодец, что и говорить!
И тут вдруг все рухнуло. С утра за творогом сбегала, потом из стиральной машины белье развесила, хотела на кухне пол подтереть, но вдруг перехватило дыхание, показалось, что она левой лопаткой напоролась на что-то острое, нестерпимая боль кипятком разлилась по всей груди, замелькали перед глазами почти забытые, но родные лица мамы, бабушки, папы, Алеши, и она мешком сползла по кухонной стене. Там ее Наташа и обнаружила.
Скорую вызвала, думала — не успеют, но нет, и успели, и до больницы довезли, и вот она месяц уже таскается в реанимацию, а время там остановилось и ничего не происходит. И сколько так продлится — один Бог знает. Наташа-то, понятное дело, желала Любовь Григорьевне только добра и здоровья, а не смерти, но бессмысленность такой борьбы за жизнь поневоле приходила в голову не только Наташе, но и всем причастным, и не озвученным вопросом висела в воздухе. — Ладно, если завтра сама смогу голову поднять, опять поеду. Попробую няньке тыщонку сунуть, может все же минут на пять хоть пустит в реанимацию, чтоб Любовь Григорьевна увидела Наташу, поняла, что не брошена, что волнуются за нее и хотят, чтоб поправилась.
— Аллё, Наталья Алексеевна? Из 64-й больницы Вас беспокоят. Это… Вы держитесь там. Короче тут это… умерла родственница Ваша, Любовь Григорьевна… Ночью сегодня отмучилась. Примите наши соболезнования. Да, тут моментик такой… У нас при больнице свой похоронный агент есть, Вам же все равно придется организацией похорон и всего такого заниматься. А мы ж понимаем, как это тяжело в дни скорби. Опять же Вам все время сейчас другие агенты похоронные звонить будут, только знайте — у них и дороже услуги, и хуже, а у нас женщина очень хорошая, опытная и деликатная. И живет прямо около Вас. Так что, если Вам помощь нужна, она прямо в течение получаса и подъедет. И все сама организует, Вам только ей документы и деньги передать надо, а дальше она все сама. И бумаги оформит, и проследит, чтоб покойницу правильно подготовили, и все аксессуары подберет по бюджетной цене…
— Наташе показалось, что она в театре абсурда. «Агенты», «правильно подготовленная покойница», «аксессуары»…Бред какой-то! И растерянность абсолютная… Не простились даже, все не по-людски, реанимация эта недоступная, как Брестская крепость, ничего не понятно, что делать, где хоронить… Папа в одну могилу с мамой наташиной похоронен, туда же наверное вторую-то жену нельзя…
- Аллё, аллё, Наталья Алексеевна, Вы меня слышите? Так что, приезжать агенту-то?
— Да, пожалуйста, пусть приедет. Я сама, честно говоря, не знаю, с какого конца к этому подходить, да и вообще…
— А на это наша женщина как раз и нужна. Довольны будете!
Тетка-агент оказалась вполне вменяемой и, слава Богу, не изображала плакальщицу, довольно толково все Наташе объяснила, забрала документы, платье, в котором Любовь Григорьевну хоронить, сорок тысяч рублей и уехала. Наташа села на кровать Любовь Григорьевны, уставилась в одну точку и не очень понимала, чем ей-то заниматься. Домашние дела казались неуместными, про поминки еще рановато говорить, так что ей и забот никаких.
Вдруг она вспомнила, что не дала агентше никакой обуви. Может, и не надо было, но почему-то это ее ужасно разволновало, она заметалась по квартире, потом нашла мачехины выходные туфли. схватила такси и понеслась в больницу. Только перед дверью реанимации Наташа вдруг подумала, что Любовь Григорьевны там наверное уже нет, но куда идти еще — не знала, и вошла.
Постовая медсестра подняла на нее пустые глаза, узнала и бесстрастно сказала:"У нас, увы, без перемен… Состояние тяжелое".
— У кого, — по-идиотски спросила Наташа.
— Как у кого?! У Любовь Григорьевны. Вы же к Любовь Григорьевне? —
Наташе показалось, что она на палубе парохода во время качки.
— А Любовь Григорьевна разве здесь? — задала Наташа еще более дурацкий вопрос.
— А куда ж она денется в таком состоянии?! Скажите спасибо, что жива, тянем ее, как можем! — Наташа перевела дыханье и сглотнула. — Но мне позвонили из больницы, сказали что Любовь Григорьевна умерла и даже прислали похоронного агента!!!
— Ааааа, это нянечка наверное поторопилась сказать, вчера хуже Вашей было, а агенты-то всегда начеку, наготове, так сказать, это ж их заработок, а там такая конкуренция! Ну и ошиблись… Бывают же ошибки. Вы что-ли не ошибаетесь?! Жива же — и слава Богу! Долго жить теперь будет!
Последние слова Наташа уже не слышала. Оттолкнув медсестру, она влетела в реанимационную палату и кинулась к Любовь Григорьевне. Она придвинула стул вплотную к кровати, взяла Любовь Григорьевну за руку, начала ее гладить, гладить, а потом вдруг впервые
выговорила то, что не получалось всю жизнь:
"Мама, мамочка" и увидела, как Любовь Григорьевна улыбается…
.