«Святая Русь»?
Эту картину увидел зритель в 1902 году. Христос. За Ним – любимые в нашем народе святые: Никола, Сергий, великомученик Георгий. Перед Господом – народ. Все по Тютчеву. «Край родной долготерпенья, край ты русского народа». Христос, правда, не совсем в «рабском виде». Его осанка полна царского достоинства. Но предстоящие вполне смиренны. Они «в рабском виде». Кто-то на коленях. Кто-то стоит поодаль, приводимый к Господу с помощью духовных друзей. Господь, во исполнение слов псалма, стоит перед кроткими земли (Пс. 75: 10). Никого знатного перед Господом. Не блестит ни одно пенсне, не виден ни один мундир, как у Репина на «Заседании Государственного совета». Одни женщины в крестьянских одеждах, старики и дети. Есть только один юноша, испытующе скосивший взгляд на Христа Спасителя. То ли студент, то ли семинарист. Может, Алеша Карамазов до поступления в монастырь. За ним едва виден еще один мужчина из «интеллигентных». Похож на Блока. Он так мал (и мал намеренно), что его можно вообще не брать в расчет. Христа окружают смирившиеся. Святые на заднем плане смирились от понесенного подвига и от живущего в них Духа Божия. Предстоящие смиренны от жизненных тягот. Они пришли за утешением. Вроде бы все прекрасно и соответствует жизненной правде. Однако…
Если это точный портрет Святой Руси, то это предсмертный портрет. Всего через три года грянет первая русская революция, показавшая, сколь мало на Руси тех, кому дороги Церковь и Царство. До 1917 года тоже рукой подать, а там, как известно, гражданская война, коллективизация и прочие виды платы за переустройство, вычистившие Русскую землю, словно виноградник при уборке ягод (см.: Мих. 7: 1). В конце концов крестьянство будет уничтожено. Земля потеряет хозяина. Исчезнет тот массовый тип многодетного и рабочего человека, который любит землю, знает ее запах и умеет на ней работать. И если крестьянство действительно навсегда является авангардом христианства на Руси, смиренным, но многолюдным авангардом, то мы видим именно предсмертный портрет русского христианства. Ибо, повторяю, крестьянства скоро уже не будет. Но вот прошло уже более ста лет с тех пор, как Нестеров написал картину. Христианство есть. Все еще есть, подтверждая свою сущностную связь с не могущим более умереть Господом Иисусом Христом. Да, оно потрепано историческими бурями, иногда едва живо, но оно есть. И вовсе не крестьянство, к горю ли, к счастью ли, является его главным носителем. Оно ушло из деревни в города, от лаптей к ботинкам и от зипунов к плащам и макинтошам, из изб в панельные дома с тесными квартирами. Даже намека на эту грядущую метаморфозу художник не угадывает в том будущем, которым уже пахнет исторический воздух.
Кого не хватает на картине? Не хватает архиереев. Пусть горькая правда есть в том, что немалому множеству их совсем не место на картине с таким названием. Если бы это не было так, не было бы и революций. Но позвольте! В год выхода картины в свет Московскую кафедру занимает будущий первомученик Русской Церкви новых времен Владимир (Богоявленский). Это неутомимый, смелый и яркий архипастырь. Среди его предшественников на Московской кафедре были, например, мудрейший Филарет и равноапостольный Иннокентий. Почему их нет на картине? Их или кого-то еще, кто не «за хлеба кусок», а именно «за Иисуса» сгорает в ежедневной борьбе на высоте кафедры?
Нет на картине и священников. Вроде бы закономерно. Смиренный наш народ принимал у попов Причастие, крестился в их руках, заказывал требы и молебствия, но святости от мирского, белого священства не ждал. Мало святых священников в истории Руси. Нам больше по душе юродивые, отшельники, благоверные князья. Но начало XX века – это время, когда в Кронштадте стоит столп огня до Небес – молитва пресвитера Иоанна. В самых отдаленных уголках Российской империи на стене крестьянской хаты, в караулке гарнизона, в купеческом домашнем иконостасе можно увидеть фотографию этого священника. Тот самый народ, который Нестеров пытается изобразить, достоверно знает, что батюшка Иоанн свят, свят по-настоящему и Бог ежечасно откликается на его молитвы. Почему его здесь нет?
Оптина пустынь усилиями целых поколений старцев перебрасывает мостик между двумя редко смешивающимися Россиями: Россией, образованной по-европейски, и Россией сермяжной, той, что и дана кистью Нестерова. К Амвросию, Нектарию и Варсонофию толпами идут простецы. Но в эти толпы, никому не мешая, органически вливаются братья Киреевские, Гоголь, Хомяков, Леонтьев. Почему их европейский наряд и бритые (по монаршему приказу) лица не разбавили крестьянскую монолитность?
Давно сказано, что, когда вера исчезает, появляются верующие. В огне безумной российской действительности все прослойки общества выделят из себя исповедников: студенчество, дворянство, офицерство, профессура, белое духовенство.
Скажут: художник не обязан быть медиумом. Ему не вменяется в обязанность угадывать будущее. Пишет, что видит и как понимает.
Отвечу: пусть житель бескрайней степи, едучи на ослике, поет о том, что видит. У художника иная задача. Ему грех быть слепым. А не видит он будущего потому, что не понимает настоящего! Настоящее всегда беременно ближайшим будущим. И если ты видишь только фантастические образы собственного ума, то ты не совсем художник. Хоть и рисовать умеешь. Таковые художники вполне подобны лжепророкам, говорящим: «мне снилось, мне снилось» (Иер. 23: 25). Их всегда много. Ведь гораздо легче и приятнее возвещать видения ложные и гадания, и пустое, и мечты сердца своего (Иер. 14: 14), нежели всматриваться и прислушиваться и вопрошать Господа: «Что это?»
Когда-то автор этих строк написал краткую рецензию на стихотворение Д. Мережковского «“Христос воскрес!” – поют во храме…». Написал оттого, что это стихотворение удобно размещается в пасхальных сборниках поэзии, тогда как по сути оно глубоко безбожно. Безбожно не в стиле Ленина, а в интеллигентском брюзжащем стиле, состоящем из вечных претензий и личной духовной слепоты: «Все не так, и все не то. Вот извольте как-то устроить мир по правде, тогда и я с вами воспою. Если сильно попросите».
Нестеров, конечно, иной. Он не брюзжит, а работает. Рисует то, что любит, и то, что видит. Вот только видит он грезы, грезит наяву. Его отрок Варфоломей прекрасен, и об этом можно грезить. Здесь любовь русского сердца, здесь авва Сергий. Его «Философы» (Булгаков и Флоренский) – это уже мучительный портрет настоящей действительности. И Флоренский, и Булгаков очень нетипичны для русского духовенства. Первый, как Леонардо, интересуется всем на свете – от математики и химии до филологии и теории света. Второй, пройдя через марксизм, вернулся в Церковь и отдал ей себя. Не без рецидивов, правда, в виде софиологии. Но так или иначе, мимо этих людей не пройдешь в истории Отчества. И на картине поэтому много внутренней боли, собранности и работы духа. Расположи Нестеров этих двух, к примеру, в пространстве «Святой Руси» идущими вот так – понуро, с думой на челе – ко Христу, картина заиграла бы по-иному. В ней отразилась бы реальная эпоха взамен личных фантазий автора и его сердечных предпочтений.
А вообще-то картины надо читать. Надо учиться их читать, не ограничивая область чтения умением составлять из букв слова. Картины ведь тоже проповедуют. Иногда правду, чаще ложь. Но и в том, и в другом случае у проповеди найдутся поклонники и почитатели. Свою жизнь эти люди постараются привести в соответствие с тем, что узрели и поняли на полотне. И часто многие годы нужно потом потратить, чтобы преодолеть однажды усвоенный соблазн, чтобы выветрить из себя ложную идею, удобно пробравшуюся прямо в сердце с живописного (а также из музыкального или кинематографического) полотна.