Разговор на школьном дворе

Постепенно у меня образуется новый круг знакомств, школьный: с родителями одноклассников моего внука удается иногда пообщаться. Подключают меня мои же дети к этому общественному мероприятию, и хожу я теперь встречать после занятий в школу своего внука. Иногда, дожидаясь его в вестибюле или на школьном дворе, удается мне перекинуться парой слов с молодыми, по моим меркам, мамашами и отцами. И доставляет мне этот процесс иной раз даже радость – вроде как нахожусь я и в форме, и в тренде.

Как-то разговорился я с молодым человеком, лет тридцати пяти – сорока. Оказалось потом (мне мои дети уже рассказали), что он действующий сотрудник университета, автор нескольких десятков научных статей, занимается физикой плазмы. Так вот, в разговоре заикнулся я про то, что наши лучшие мозги уплывают на Запад, что бегут все наши талантливые ученые в Америку, во Францию, в Канаду. А молодой человек, мой оппонент, в ответ ехидно как-то улыбнулся, но не расхохотался.

– Давно уже, – отвечает он мне, – никаких мозгов и талантов мы в России не производим и не генерируем в массовом количестве, как это было тридцать или сорок лет назад. Давно уже мы никому не нужны. В конце первой сотни лучших ВУЗов мира лишь один наш российский университет, да во второй сотне ещё один. Не то чтобы все таланты убежали, а просто мы их перестали выращивать и культивировать. Всё это – легенды и сны, пришедшие к нам из девяностых и начала двухтысячных, и пора про это забыть. Давно уже все, у кого есть возможность, отправляют своих детей учиться за границу.

– А как же, – отвечаю я ему, – эти команды ребятишек-школьников, возвращающихся с международных олимпиад, которых показывают по телевидению? Они же с медалями возвращаются!

– Просто разные олимпиады бывают, и разные организаторы у них. Можно и в Кремёнки, и в Зимёнки пригласить колхозников из Белоруссии и назвать это мероприятие международным турниром или олимпиадой, ничуть не погрешив перед истиной. Так же как чемпионаты некоторых стран по теннису получают международный статус челленджеров, и таких турниров в мире больше сотни; только на них не ездят первые ракетки, Надаль и Федерер, хотя начинали они в молодости именно с них. Вот официальная Международная математическая олимпиада школьников существует уже шестьдесят лет, участвует в ней более ста стран, и наши ребята когда-то, в течение многих лет подряд, были на ней в числе лидеров и победителей, чем и создали в мире легенду о гениальных русских молодых математиках. Только скатились мы за последние десять лет из лидеров до уровня Грузии или Греции – как вам удобнее, и расцениваются таланты наших молодых математиков уже где-то в конце второго десятка. А в победителях там бывают теперь лишь китайцы и американцы. Так что ловцы математических талантов и агенты «Фонда Сороса» давно уже ищут счастье в других странах. Так же печально обстоят дела у нас и в других науках.

Наши дети что-то задерживались, но мы с молодым человеком не видели в этом какой-то проблемы и уселись на скамеечку под берёзами дожидаться.

– А что же произошло? – с удивлением поинтересовался я, – неужели так сильно повлияла на образование эта новая Болонская система?

– Да нет – Болонская система лишь наложилась на общий кризис нашего образования, а потому и пытаются на этой системе европейской отыграться и ею оправдаться, усматривая в ней причины всех наших педагогических бед.

На самом деле, когда в начале двухтысячных ЕГЭ стал официальной нормой для оценки образования, это сразу же принизило значение в школьной внутренней жизни личных взаимоотношений учителя и ученика. Я думаю, что это и есть главная причина существующего школьного кризиса.

А ведь и мы, и вы, наверное, помним и своего первого учителя, и не только первого, потому что Учитель – это даже звучит, как будто с большой буквы. В восточных практиках, с какого бы языка ты это слово не переводил, наставник – это Учитель с большой буквы, и выше его только Господь Бог. И в науке, и в искусстве, и в большом спорте сплошь и рядом мы видим, что ребята обращаются к наставнику или тренеру как к Учителю, и опять с большой буквы.

Зато тот же ЕГЭ стал буквальной основой для возможного и почти случившегося закрытия большого количества ВУЗов по всей стране, когда их расплодилось уже немерено. В таких частных коммерческих институтах за деньги вполне законно можно было диплом получить. Почему-то решили, что раз в какой-то институт идут после школы учиться ребята с низким ЕГЭ, то в нем уровень преподавания низкий, следовательно, и профпригодность выпускников никудышная, а значит – и институт или университет такой можно ликвидировать.

Так под угрозой закрытия в стране оказались многие педагогические институты. Сразу же снизился и уровень профессорско-преподавательского состава таких учреждений. И никто поначалу не подумал, что причина совсем в другом: ребята с высоким ЕГЭ идут в те ВУЗы, после окончания которых они найдут работу с достойной зарплатой. А какая перспектива после пединститута – только учителем в школу с таким, извините меня, денежным вознаграждением, от одного упоминания о котором становится смешно.

Кстати, высокий конкурс на вступительных экзаменах вовсе не показатель хорошего качества образования и высокого среднего уровня знаний абитуриентов. Мне по работе в приемной комиссии университета известны случаи, когда на специальности с физико-математическим уклоном конкурс был меньше одного человека на место, а педагоги на вступительных экзаменах продолжали отсев: уровень знаний абитуриентов, бывших школьников, был так низок, что продолжать учебу им на таких специальностях не имело смысла, не потянут.

– Так почему же общение с гаджетом или с улицей предпочтительней для современного молодого человека, чем с педагогом? – обратился я вновь к своему собеседнику.

– А потому что педагог такой. Вспомните – нам с вами и в школе было интересно? Вот мы готовы были даже в воскресенье встретиться на нашем школьном дворе, чтобы поиграть в футбол или вместе сходить в кино. Да, в институтах лекции нам читали профессора с мировыми именами, некоторые из них были легендами.

– Да-да, я помню! Я, учась на радиофаке, ходил слушать лекции профессора Краснова Георгия Васильевича на филологический факультет, настолько прекрасно он их вёл. Он редактировал тогда академический тридцатитомник Достоевского.

– Ну вот, – продолжил мой собеседник, – а сейчас студенты фамилии педагогов своих не знают. Я напомню вам факт из очень недавней нашей истории: в начале двухтысячных детская беспризорность и уличная детская преступность достигли небывалых размахов у нас в стране. Их можно было сравнить только с той нашей национальной катастрофой столетней давности. По некоторым оценкам, от двух до трёх миллионов ребят перебрались жить из семей на чердаки, в подвалы и в канализационные коллекторы. В Кремле детская уличная преступность тоже волновала кое-кого из сильных мира нашего, и, насколько мне известно, искались способы справиться с ней, хотя решение лежало на поверхности и изобретать ничего не надо было.

– Что вы имеете в виду?

 – А то, что надо было установить достойные зарплаты школьным педагогам, и в учителя пошли бы самые креативные, творческие, талантливые ребята, с самыми фантастическими и завиральными идеями. На работу в школу по конкурсу стали бы самых лучших брать. Профессора из университетов в очередь стояли бы, чтобы поработать с детьми в школе.

А талантливые педагоги на свете есть, они существуют, и они сумели бы ребятишек с улицы вернуть в школу, и они бы сумели атмосферу школьной жизни сделать привлекательной для мальчиков и девочек, придумав и новые формы обучения, и новые виды развлечений в виде конкурсов, олимпиад, соревнований, связанных с образованием. Ведь вопросами детской беспризорности после революции, сто лет назад, занимались не самые глупые люди того времени: Крупская, Луначарский, Дзержинский, Макаренко – век прошел, а мы их имена помним, они и вопросы решали, и книги писали. Читали «Республику ШКИД»?

– И что же не получилось с такой реформой? Почему проблему не решили?

– А проблему решили, только наоборот, – усмехнулся наконец-то мой визави.

– В смысле?

– А зарплату в разы увеличили, но только не учителям, а сотрудникам органов внутренних дел, предварительно и глупо переименовав милицию в «полицию». Видимо, так они решили бороться с уличной детской преступностью.

– Да-да – глупость величайшая, – согласился я, – позабыли там, наверху, что ли, что со времен войны в народе слово «полицаи» – это предатели своего народа и самые презренные люди, которые врагам служат и за своими земляками присматривают и жестоко наказывают – позорное название и позорная должность. Многие же не забыли этого. Мы же в советское время привыкли, что «милиция» – наша, народная, «моя милиция меня бережет!». А полиция – там в самом слове заложен этот «полис» – город, государство. Значит, полиция будет государственников защищать, а не людей. Так что же теперь? Мы навсегда потеряли наши передовые научные позиции в мире?

– А вот тут мы с вами говорим, по-моему, о разных вещах: я о всеобщем среднем образовании, а вы – о научных школах. Моё мнение состоит в том, что если мы хотим воспринимать конституцию нашу как что-то серьёзное, то и ответственность за всеобщее среднее образование, которое в ней прописано, государство должно брать на себя, а не предоставлять его нам как вид услуги.

Учитель средней школы должен стать государственным человеком, государственным служащим.

Вот у армейского лейтенанта одинаковая базовая ставка и в Москве, и в самой дальней мордовской деревне – так и у школьного учителя должно быть: у директора школы, лицея, колледжа зарплата, как у полковника или майора, а у педагогов – как у лейтенантов или капитанов. А всякие надбавки и доплаты за выслуги да за переработки тоже будут. Но базовая зарплата должна быть везде одинаковой и достойной.

– Зарплата зарплатой, но вы же согласитесь со мной, что и учебники современные представляют собой подчас набор каких-то глупостей. И это касается не только учебников истории, но учебника математики – я пытался в этом учебнике разобраться, но там же глупость на глупости сидит. И как тут родители могут помочь школьному учителю, занимаясь с ребёнком дома, если разобраться с новым материалом по учебнику не могут сами?

– Да, с учебниками – я с вами согласен: скандальное дело. Хотя надо помнить, что проблемами того, что написано в учебнике, преимущественно обеспокоены высоко сидящие теоретики, сильно оторвавшиеся от реального мира. Но вроде скоро всё наладится – президент дал команду.

– Так он каждый год дает эти команды!

– Будем надеяться! А вот что касается научных школ – то тут действительно надо волноваться: все держится на ниточке, то есть на энтузиазме тех самых Учителей с большой буквы, которые и есть настоящие патриоты. Наши школы научные советские, точнее российские, и в медицине, и в физике, и в биологии – да мало ли ещё в каких науках – достаточно конкурентны по-прежнему на мировом уровне. Слава богу, они пока что не разрушены, но всё висит на волоске. А если вернуться к началу нашего разговора, то хочется дополнить его замечанием, что ведь «ловцов умов» интересуют не школьники, не эта молодая поросль, а те кадры, которые уже вписались успешно в нашу местную, российскую научную школу. Вот во главе таких наших школ стоят настоящие Учителя, которые с большой буквы, и их купить или как-то переманить – ой, как трудно. Только должны всё равно соображать наши начальники там, наверху, что ученые – это как сортовой посевной материал, и он всем нужен, и за ним всегда в очередь будут стоять. Потому мы должны беречь его и лелеять. А образование наше школьное – это рана кровоточащая. И говорить о наших ранах мы имеем право вслух.

В этой фразе моего собеседника мелькнуло что-то знакомое – не фраза ли это Гоголя из «Театрального разъезда». Подумалось, что надо будет сверить.

Тут на школьном крыльце показались и наши дети.

Хорошо вот так посидеть под берёзами зелёными на школьном дворе и безответственно поговорить с неравнодушным человеком.

Автор Олег Рябов