Иркутские истории. Благодать в обыденном
«Из газеты «Восточное обозрение» от 28.11.1897: «От посещения имеющихся в городе 14 парикмахерских «кабинетов» я вынес довольно приятное впечатление. Немногие сибирские города могут похвалиться такою блестящею обстановкою парикмахерских, какую можно встретить в нашем городе. Почти в каждой из них к вашим услугам имеется 2–3 газеты, и несколько минут ожидания «операции» вам не покажутся скучными». Вот! А современные владельцы предприятий сферы услуг когда уже поймут, что пресса — это дополнительный сервис?! «Иркутские истории», Валентина Рекунова.
Меняем голову ежегодно
6 марта 1897 года в Иркутскую ремесленную управу доставили большую посылку в крепко-накрепко заколоченном ящике. Час был обеденный, и в приёмной находился только младший делопроизводитель Подгорбунский. От посылки так пахло апельсинами, что молодой человек не выдержал — сходил за членом Управы Серебренниковым, пившим чай у себя в кабинете, и вместе они сняли-таки непокорную крышку. Тотчас раздался взрыв, оба служащих получили тяжёлые ранения.
Полицейский пристав расследовал дело по горячим следам, а после собрал всех управских и предупредил:
— Не могу назвать вам пока фамилии злоумышленников, но скажу наверное, что это — люди не посторонние. И настолько озлобленные, что будут новые покушения. Жертвой может стать каждый из вас, даже если вы не чувствуете за собой никакой вины.
Недовольных работой Управы, и правда, было немало: она выдавала свидетельства на звание мастера, следила за сбором пошлин и, что самое важное, разбирала жалобы, а среди них были и очень серьёзные, особенно на печников, по вине которых часто случались пожары.
На покушение мог решиться и кто-то из обнищавших ремесленников: служащие Управы выдавали документы, подтверждавшие бедность, а, значит, и право на льготы. Не каждый нуждающийся получал такое свидетельство и винил равнодушных и некомпетентных служащих, но всего более самого ремесленного голову.
На эту должность каждый год выдвигали нового кандидата, и губернатор мог «срезать» его, если что-либо настораживало. Но несмотря на все строгости агнцы скоро превращались в волков и вполне успевали насытиться и нажить смертельных врагов.
Сундучники на осадном положении
Ремесленный клуб в Иркутске открылся много позже, чем, например, в Красноярске, и исключительно по причине внутренних разногласий: то низы восставали против верхов, то медники шли против сапожников, а слесари против столяров.
Но самым отчаянным стало противостояние между временно-цеховыми и вечно-цеховыми. На взносы первых содержалась вся Ремесленная управа, вторые же ничего не платили, но через них ремесленный голова проводил пунктики и подпунктики, не получившие поддержки у большинства, утверждал отчёты о якобы проходивших ревизиях. Временно-цеховые разоблачали вечно-цеховых в местной прессе — и через прессу же получали отповеди, полные негодования.
Оппозиция преуспела бы больше, не будь и внутри неё постоянных междоусобиц. Их старательно разжигали вечно-цеховые, а после ещё и злорадно извещали о них в газетах: «Воинственные кузнецы, обитающие на Поплавской улице, ополчились на сундучников, живущих на той же улице, и объявили эту последнюю как бы на осадном положении. Что сделали поплавские сундучники иркутским гефестам, пока неизвестно, но погромы, драки и скандалы сопутствуют обеим партиям».
Справочно
Объединяться в цеха, то есть по направлениям, иркутские ремесленники начали ещё в середине XYIII в., когда особенно почиталось искусство иконописцев, серебряных дел мастеров, резчиков по дереву и металлу. До реформы 1775 г. к цеховым относились и мещане.
В 1897 г. в Иркутске было около 20 портняжных мастерских. Из 26 кузниц только 9 использовали наёмный труд, а в остальных работали сами хозяева. Месячный заработок кузнеца колебался от 35 до 50 руб. Молотобойцы нанимались подённо за 40–80 коп.
Ремесленная управа располагалась в центре города, а мастеровые селились на окраинах. Была попытка создания Ремесленного клуба и даже построена неплохая сцена, но Правление передало её Губернской комиссии народных развлечений — «по причине отсутствия интереса к постановке пьес».
Ремесленная управа выдавала разрешения и на открытие парикмахерских заведений. Некоторым из них удавалось повысить статус до цирюльни и с разрешения Врачебной управы ставить пиявки, пускать кровь, удалять зубы, делать прививки от оспы и небольшие хирургические операции.
Из газеты «Восточное обозрение» от 28.11.1897: «От посещения имеющихся в городе 14 парикмахерских «кабинетов» я вынес довольно приятное впечатление. Немногие сибирские города могут похвалиться такою блестящею обстановкою парикмахерских, какую можно встретить в нашем городе. Почти в каждой из них к вашим услугам имеется 2–3 газеты, и несколько минут ожидания «операции» вам не покажутся скучными. Если в некоторых парикмахерских и замечается недостаточность чистоты, то этого парикмахерскому делу в упрёк поставить нельзя, так как «без сорных трав хлеб не вырастает». Содержатели парикмахерских за небольшим исключением имеют претензию на интеллигентность. То же самое можно сказать и про содержателей фотографий. Лица эти, обладая порядочным образовательным цензом, принадлежат, так сказать, к высшему классу ремесленного мира.
В Иркутске 14 ювелирных и 17 часовых мастерских, где трудятся 80 подмастерьев, получая от 40 до 120 руб. в месяц. В ученики принимают исключительно грамотных. Слесари и медники по образованности далеко выше столяров и сапожников. Больших слесарных мастерских в городе нет. Сапожники и шорники заняты главным образом починкой и переделкой и не могут составить конкуренцию привозному товару. Сапожников-подмастерьев 64 чел., шорников — 12; учеников тех и других — 23. Среди подмастерьев-сапожников 8 женщин, и они считаются лучшими работниками, да и зарабатывают иногда больше мужчин. Средний заработок — от 25 руб., непьющие и старательные получают до 50 руб., но таких мало. Много неграмотных. В кожевенных мастерских (их в Иркутске 13) уровень грамотности значительно выше. В 13 столярных и экипажных мастерских 58 подмастерьев и 36 мальчиков-учеников.
Из мастеров-хозяев только 5 содержат производство в собственных домах, остальные работают на арендованных площадях. 2 мастера имеют среднее образование, 3 — выпускники училищ 3‑го разряда, 5 малограмотных, а остальные и вовсе неграмотны. Ученики принимаются на 3–5 лет, и всё это время работают за еду и одежду. Большинство их — сироты или дети бедных родителей».
Из газеты «Восточное обозрение» от 28.01.1890: «Возвратившись из поездки за границу, где усовершенствовал вполне своё ремесло, я вновь с 1 февраля открываю парикмахерский магазин на Большой улице в доме Гернанд. Причём стрижку и бритьё буду производить американским способом. Кроме того, я привёз с собою большой выбор парфюмерных и галантерейных товаров. Надеюсь, почтеннейшая публика почтит меня своим вниманием. Парикмахер Шафер».
Верхом на колоколе
С утра тротуары на Арсенальской до самого поворота на Ланинскую были усыпаны публикой. Всего в этот день, 20 августа 1873 года, собралось более семисот человек. Семейные экипажи неспешно передвигались, кучера докладывали: «Нет, не видно покудова». И мальчишки сновали из конца в конец улицы, хотели первыми принести радостную весть. Наконец кто-то крикнул: «Едут, едут! Везут!» — и толпа всколыхнулась, завертела бесчисленными головами.
Показалась высокая рама на катках — «медведка». На ней установлен был большой колокол, а на нём сидел мастер, раскинув руки и держась за металлические уши.
— Чарышников это, купеческого сословия, из Ярославля родом! — кричали с одной стороны улицы.
Да, мастер известный! — откликались с другой.
А «медведка» неспешно плыла по середине улицы. Сухая земля поднимала облака пыли, но ликующая толпа их как будто не замечала. Вдруг колокол вздрогнул, и рама резко остановилась. Чарышников едва не упал, но сохранил присутствие духа. Спустился по верёвке на землю, неспешно оглядел раму с разных сторон и решительно заявил:
— Не поедет! Дальше на брёвнах покатим; плахи сверху набьем — и покатим. Но не нынче, а завтра уже. Разойдись!
Но публика долго ещё оставалась, мастера взяли в кольцо, подавали советы: каждый вдруг обнаружил в себе знатока. Кто-то вспомнил, как всем миром тянули к собору огромные сани с колоколом в 761 пуд. Захваченные рассказом, не заметили, как мастер ушёл; только что тут стоял — и вот исчез, словно бы слился с колоколом.
Улица понемногу пустела, и казалось, что завтра не достанет уже силы собраться, но в назначенный час тротуары были снова уставлены публикой. Многие пришли раньше назначенного и помогли Чарышникову сколотить новую платформу. Он снова оседлал колокол, ухватился за уши и, довольный, огляделся. Толпа взревела и двинулась вслед за ним — с Арсенальской на Ланинскую, до Владимирской церкви, а оттуда — к собору Богоявления!
«Уши вышли не все»
Заводы по отливке колоколов были одними из первых в Иркутске и во всякое время востребованы, потому что у нас если не наводнение, то землетрясение или полгорода в огне. Колокол Благовещенской церкви натурально стёк на землю во время большого пожара 1879 года.
По самой природе своей колокола устремляются к Горнему, но есть и другая, обыденная сторона их жизни, без которой, однако, невозможен ни малиновый звон, ни благовест, ни призывное вечевое звучание. Прихожане сверяют свои жизни по колоколам, а настоятели храмов озабочены уходом за ними. Пятьдесят, может, семьдесят лет колокол благовестит на радость, а потом чуткий слух звонаря начинает улавливать едва заметное дребезжание — появляются первые крохотные трещинки.
Пыль и грязь тоже портят голос. В 1878 году в Иркутске впервые почистили колокола Чудотворской церкви — вышло хлопотно, сложно, накладно, но вернулась протяжность — это сразу почувствовали давние прихожане.
8 мая 1831 года во время отпевания иркутского купеческого сына Егора Прокопьевича Медведникова во Владимирской церкви оборвались уши большого, в 560 пудов, колокола, вылитого иркутским ремесленником Алексеем Унжаковым в 1800 году. Крепкие подмостки предотвратили большую беду, а установлены они были не случайно: у этого колокола при отлитии «уши вышли не все».
К 1839 году, то есть за восемь лет, собрали деньги на новый колокол для Владимирской церкви. Теперь нужно было спустить старый, «с порванными ушами», а за это никто в Иркутске не брался — и тогда «выписали» отставного флотского офицера Григория Ефимовича Широковского, большого мастера в таком деле.
Он устроил по обеим сторонам колокольни два ворота, а одно из окон расширил и удлинил — ровно настолько, «чтобы «батюшка» мог пройти». На землю были спущены слеги, очень крепкие и надежные, а уж после этого подступились и к колоколу — в тихих утренних сумерках, когда он ещё спал. Очень осторожно, очень медленно приспустили, не потревожив последнее, лёгкое сновидение. Сделали небольшой перерыв — и приспустили ещё. Дали опомниться — и одолели ещё несколько аршин. В четыре пополудни колокол благополучно сел на землю. Широковскому уплатили 600 руб., деньги по тем временам большие, но заслуженные.
На отливку привезли мастеров из Тюмени, очень опытных, но не очень удачливых, как оказалось: новый колокол вылился только наполовину. И прошёл ещё год, прежде чем тюменцы решились на вторую попытку. Новорождённый явился на свет в Знаменском предместье в ночь на 28 июня 1841 года. И снова никто из местных не вызвался его поднимать — и снова «выписали» отставного офицера Григория Ефимовича Широковского.
Ещё сложнее рождался большой колокол для кафедрального Богоявленского собора. Две попытки, в декабре 1796-го и в апреле 1797-го, оказались настолько неудачными, что о третьей полгода даже не заговаривали. А когда решились, начали с крестного хода. И перед спуском расплавленного металла в форму отслужили молебен в кафедральном соборе. В октябре 1797‑го новорождённый заблаговестил, и архиепископ дал грандиозный обед. Но самое трудное ещё предстояло, ведь старая колокольня теперь была безнадёжно мала, и нужны были деньги для строительства новой. Колокол подвешали на столбы, объявили о сборе средств. Нужная сумма набралась лишь четырнадцать лет спустя, к началу войны с Наполеоном — известие о ней пришло, когда закладывали фундамент колокольни.
Работу остановили, а все деньги передали ополчению — без подсказки властей, какого-либо намёка или сигнала. Как с гордостью повторяли потом: «У нас в Иркутске даже и соборную колокольню мобилизовали в 1812, и она воевала с Наполеоном».
А заждавшийся её колокол лишь в 1815 обрёл дом. И благовестил полвека, пока не появилась первая трещина. В ту пору иркутским архиепископом был Евсевий, и он посчитал, что колокол нужно не просто перелить, но и утяжелять, чтобы сделать прочнее.
Соборный староста, потомственный почётный гражданин, 1‑й гильдии купец Михаил Васильевич Михеев взял подписной лист, вывел собственную фамилию и поставил напротив неё весьма круглую сумму. Далее всё пошло как обычно: солидная персона — крупный взнос. В короткий срок собрали средства, необходимые для покупки 300 пудов меди и 60 пудов олова. Заготовить их, правда, Михаил Васильевич не успел: Синод начал очередную смену епископов, и на место преосвященного Евсевия в Иркутск прибыл преосвященный Парфений, а он пожелал и другого соборного старосту — Ивана Ивановича Базанова, потомственного почётного гражданина и купца 1‑й гильдии. При первой же встрече сказал:
— Местные колокольных дел мастера мне пока неизвестны, а потому выписывайте из Европейской России. В тамошних палестинах искусников много, и среди них есть и те, кто отмечен Богом. Если молитва моя будет услышана, то один из избранных будет здесь. Творя колокол, он, быть может, коснётся Божественных риз, и на Иркутск снизойдёт Благодать.
Базанов слушал очень внимательно, но на суровом лице его ничего не прочитывалось. Преосвященный Парфений понимал: у таких, как Базанов, чувства выражаются по-другому. Не удивился, узнав: Иван Иванович заказал за свой счёт для Вознесенского монастыря два колокола-исполина в 1300 и 1600 пудов.
Фамилия Базанова всегда связывалась с весомым и значимым — золотыми приисками, миллионными капиталами, крупной благотворительностью. А цеховой Александр Бобинов жил очень тихо; о нём вспоминали, когда ставили или меняли кресты на церковных куполах. Он приходил, делал свою работу как самую обыкновенную, а внизу замирали, глядя на тоненькую фигурку, парящую в облаках. От Базанова исходила сила, от Бобинова — благодать. Базанова чтили и побаивались, а за Бобинова молились, и он не сорвался ни разу и умер в положенный срок. Летописец счёл важным отметить тот день, 4 июля 1867 года — так же, как после, в 1883, отметил уход миллионера Базанова.
Реставрация иллюстраций: Александр Прейс