Украденная жизнь великой японской актрисы немого кино Иосико Окады

В далёкой Москве работал великий режиссёр Мейерхольд, и только у него, по убеждению Сугимото, стоило учиться дальше.

Их побег из Японии был совершён после нового 1938 года, 3 января. Под предлогом выступления перед японскими пограничниками они прибыли на Сахалин, где в то время проходила советско-японская граница. Японские пограничники не могли поверить своему счастью — звезда кино пожаловала к ним сама и даже хочет посмотреть на границу. Гостям выделили сани с тёплой подстилкой, и они помчались по нетронутому снегу. Отъехав подальше от контрольного пункта, Сугимото и Окада вдруг спрыгнули в сугроб и побежали в сторону СССР. У границы они сняли обувь — такая традиция в Японии — снимать обувь, переступая порог нового дома.

На пограничном пункте заставы Хандаса (о. Сахалин) командир отделения Григорий Сизенко первым сообщил о нарушителях государственной границы СССР:

«3 января 1938 года. Два человека перешли госграницу. Получил приказание лейтенанта взять с собой подкрепление и задержать нарушителей. Подойдя к вышке, я услышал свисток и, дойдя до второго визирного столба, различил голоса нарушителей, которые между собой переговаривались и подавали свистки. В это время я расположился с нарядом, пропустил нарушителей мимо расположения наряда и дал окрик: „Стой, руки вверх!“ Нарушители подчинились. Японец держал в руках сапоги, а сам стоял на снегу в носках. При окрике сапоги бросил и по-русски сказал: „Мы политические. Идём к вам“. Когда я стал подходить к ним, японец сказал: „Мы едем в Москву“…»

После обыска конвоир доставил нарушителей на заставу.

Вряд ли Сизенко когда-нибудь слышал о японских обычаях — когда переступаешь порог нового дома, обязательно надо снять обувь. На пограничном пункте Окаде и Сугимото выделили комнату с печкой, поставили на довольствие и стали ждать указаний из Александровска, Сахалинского управления НКВД. Сугимото не переставал повторять Окаде:

«Видишь, как хорошо нас встретили, накормили, и скоро мы поедем в Москву. Увидим великого Сталина».

Через два дня их конвоировали в Александровск, и там уже поместили в разные камеры. Начались допросы.

Первым на допрос вызвали Сугимото. Он сразу же сказал, что мечтает о встрече с Мейерхольдом.

Из документов допросов.

— Кого в Советском Союзе знаете? На встречу с кем шли? По чьему заданию?

— Мы хотим учиться в вашей стране театральному искусству. Много читали об известном режиссёре Мейерхольде. Хотим у него учиться, — ответил Сугимото.

— У Мейерхольда?!

Через несколько дней Сугимото и Окаду из Александровска спецконвоем отправили в Хабаровск, где продолжились многочасовые допросы.

21 февраля 1938 года Сугимото, сломленного, в разбитых очках, и Окаду, начинавшую понимать весь ужас совершённого поступка, отправили в Москву, на Лубянку. Они так никогда и не узнали, что ехали в соседних вагонах поезда № 97, и никогда больше не увидели друг друга.

В то время НКВД как раз фабриковал «дело» на неудобного режиссёра Мейерхольда. Но не хватало конкретных фактов, которые можно было предъявить в суде. И вот оно, желанное доказательство! Сотрудники НКВД рьяно взялись за дело.

Через несколько дней из Сугимото выбивают показания, что он «шпион, посланный в СССР японским Генштабом. Цель переброски — связаться со шпионом Мейерхольдом, давно завербованным японцами, чтобы совместно проводить диверсионные операции.

Например, совершить теракт против товарища Сталина, когда он придёт в театр на спектакль». Сугимото вынудили очернить двоих японцев, с которыми он никогда не встречался, — Сано Секи и Иоси Хидзикато. (Сано Секи — театральный режиссёр, работавший с 1933 года с Мейерхольдом. Он успел уехать в 1937 году из СССР во Францию. Иоси Хидзикато в то время работал в Москве в Театре Революции.)

Почти полтора года длилось следствие. 27 сентября 1939 года на судебном заседании Военной коллегии Верховного суда СССР Сугимото заявил, что подвергался пыткам, издевательствам и угрозам и, не выдержав, давал заведомо ложные показания — те, которых от него требовали. Все надежды Сугимото на справедливость оказались напрасными. Он был приговорён к расстрелу, и вскоре приговор был приведён в исполнение.

На первых допросах Окада не понимала, чего от неё хотят. Ей казалось, что переводчик неверно истолковывает многие слова. И на упорный вопрос следователя «С какой целью вы перешли границу?» она снова и снова повторяла:

«Муж коммунист, переводил русскую литературу. Сейчас, с приходом в Японии к власти реакционных сил, муж, боясь репрессий, решил перейти на сторону СССР. Вместе с ним перешла и я».

Ответ не устраивал следователя, и он вновь допытывался:

«Что вас заставило бежать с Сугимото в Советский Союз?»

«Любовь к Риокичи и изменения в театральном искусстве Японии, которые мне не нравились. Со слов мужа я знала, что в Советском Союзе театральное искусство очень ценят, оно отражает действительность. А я очень хотела играть на сцене СССР».

Следователи никак не могли взять в толк: зачем известной актрисе, ни слова не понимающей по-русски, бежать в другую страну?

«Что вы намеревались делать в СССР? Чем заняться?» — неоднократно спрашивали Окаду.

«Языка я не знаю, предполагала заняться обучением молодых людей танцам и этим первое время зарабатывать деньги».

Сотня страниц допросов, написанных от руки… Внезапно в деле Окады появляется «чистосердечное» признание: оказывается, они вместе с мужем были засланы японской разведкой для выполнения спецзадания.

А в деле Мейерхольда, фабриковавшемся не один год, появилась решающая страница — доказательство о сотрудничестве с японцами.

В «Деле Иосико Окады» немало коротких просьб к следователю:

«…У меня теперь очень плохое здоровье. Я уже пять дней ничего не ем. Очень прошу вас распорядиться, чтобы доктор прописал мне белый хлеб… Я очень обременяю вас просьбами, мне стыдно, но очень прошу, чтобы доктор прописал мне белого хлеба и лекарства. Дайте мне, пожалуйста, книгу и словарь».

О словаре актриса просила с первых дней пребывания на Лубянке:

«Я очень хочу получить русско-японский словарь. Если это возможно, то вышлите мне что-нибудь из книг русских писателей, переведённых на японский, — Толстого, Горького. Если у вас нет лишнего экземпляра словаря, то дайте мне на выходной день какой-нибудь, может, из комнаты переводчиков. Мне очень хочется учиться русскому языку, хотя бы час в неделю… Я боюсь, что моя голова отупеет. Не дайте мне превратиться в свинью…»

20 августа 1939 года состоялось подготовительное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР. Дело слушалось в закрытом судебном заседании без участников обвинения и защиты, без вызова свидетелей. 27 сентября 1939 года Иосико Окаду суд пощадил, приговорив к десяти годам заключения. В приговоре говорилось: «…подвергнуть лишению свободы с отбыванием в исправительно-трудовых лагерях сроком на десять лет без конфискации имущества за неимением такового. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

В том же помещении несколькими часами раньше вынесли смертный приговор Риокичи Сугимото. Окада так никогда и не узнала, что в тот день они были совсем рядом.

Рассказ Петра Буинцева.

«В Вятлаг в 1940 году попала красавица, японская актриса, она совсем не говорила по-русски. Через год её увезли неизвестно куда, я долго искал её, но никаких следов… Наверняка не выдержала она этих испытаний».

Пётр Буинцов был осуждён органами НКВД в 1937 году за пререкания с преподавателем художественного училища, где он учился. Буинцова объявили врагом народа, осудили и отправили в Котлас с многочисленными заключёнными в «телячьем» вагоне. В первом лагере в Котласе заключённые жили на плавучих баржах, работали на вырубке и сплаве леса. Буинцев попал в среду уголовников. Те сразу распознали в Петре чужака-интеллигента. Они «играли» им в футбол, а когда он, обессиленный, падал, добивали ногами. Всё изменилось, когда бригадир уголовников спросил у БУинцева:

«Слушай, паря, романы тискать умеешь?»

С тех пор Пётр по первому требованию должен был рассказывать увлекательные истории, но… на блатном языке. Иначе они не понимали. Затем его перевели в Вятлаг в 1939 году. Там он и встретился с Иосико…

Прибыл этап с женщинами. Все, конечно, бросились к проволочному ограждению. Он перелез первым и сразу увидел японку. Её отвели в каптёрку, переодели в ватник, на котором сохранились пятна крови убитого солдата, дыры от пуль, выдали уродливую шапку. Пётр смотрел на неё и говорил ребятам:

«Смотрите, жемчужина в навоз попала!»

Она будто вся светилась. Даже лагерная одежда не могла скрыть её красоту.

Определили её в его бригаду — лес рубить и сучья жечь. С рубкой у неё, конечно, ничего не получалось. Пётр делал это за неё. По-русски она немного понимала, но говорить не могла. Знала, правда, одно слово «штидно», что означало «стыдно». Да Петру и самому было стыдно за всё происходящее. Ведь этот кошмар происходил в его стране. А чего стыдилась Иосико?! На Лубянке она, конечно, многое поняла, и закалка у неё чувствовалась крепкая.

В этом гнилом болотистом аду Пётр Буинцев впервые почувствовал себя счастливым. Он влюбился.

«Окада редко вспоминала Японию. — рассказывает Пётр. — Единственное, о чём она рассказывала несколько раз, так это об удивительном рассвете, а здесь, в лагере, за деревьями и высоким забором она не могла увидеть восходящего солнца.

Тогда Пётр решился на отчаянный поступок. Он сказал Окаде, что поздно ночью ждёт её у входа в лазарет.

«Только надо быть очень осторожной», — предупредил он.

Никем не замеченные, они пробрались на чердак. И около часа сидели в полной темноте, затаив дыхание, и вот бледный рассвет высветил верхушки елей… Окада не могла оторвать глаз.

В этот момент они забыли о лагере, о многочисленных автоматчиках на вышках.

«Был ещё один радостный день в лагерной жизни Иосико, — вспомнил Пётр Никитович. — Видимо, что-то человеческое осталось в лагерном начальстве, и оно неожиданно вернуло ей кимоно, отобранное при поступлении в лагерь. И она выступала с танцами на самодельной сцене в столовой. На сцене Иосико преображалась.

Перед самым Новым годом, когда мы возвращались с работы, Окада подбежала ко мне и сунула какой-то свёрток, произнеся одно слово: “Подарок”. Первое, о чём я подумал: “Наверное, еда”. Когда развернул серую тряпицу, то увидел миниатюрное карликовое деревце. И сразу вспомнил рассказ Иосико о том, сколько труда, терпения надо приложить, чтобы его вырастить. Проволочками осторожно обматывают ветки, маленькими палочками закрепляют ствол.

Больше я никогда не видел её. Ночью партию заключённых отправили в другой лагерь. Меня же через несколько лет этапировали в Карлаг, где было много пленных японцев. Когда я поздоровался с ними по-японски и назвал имя Иосико Окады в надежде что-то узнать о ней, случилось невероятное. Все японцы бросились ко мне, окружили, без конца повторяя: “Расскажи про Иосико Окаду! Звезда Иосико!” Если бы я только мог знать, что она выжила, переехала в Москву!»

Окаде тогда было тридцать девять лет, а Пётр Никитич думал, что двадцать.

В 1949 году корреспондентка московского радио поехала в город Чкаловск (ныне Оренбург) делать репортаж. В то время, по истечении десяти лет заключения, Окаду освободили, но она не имела права уехать в Москву. С трудом устроилась работать санитаркой в местный госпиталь. Корреспондентка увидела её на рынке. По приезде в Москву она взволнованно рассказывала коллегам:

«Вы даже не представляете, кого я встретила на рынке в Чкаловске. Японку! Изумительно красивую! И знаете, что она там делала? Рисовала чудные акварели и портреты. Их быстро раскупали».

Вскоре послали запрос о переводе Окады в Москву, в Радиокомитет. В то время в японской редакции практически отсутствовали специалисты. Перед войной многие, кто знал язык, оказались «японскими шпионами»: профессор Невский погиб в застенках Лубянки, и Ленинскую премию ему присудили посмертно; академик Конрад тоже просидел в тюрьме долгие годы.

Окада стала работать диктором в Москве. Образный язык актрисы удивлял слушателей, они постоянно ей писали. В 1950 году из Хабаровска в Радиокомитет перевели двух бывших военнопленных японцев — Акиру Сейто (он стал лучшим другом Окады) и Синторо Токигучи. За него Иосико вскоре вышла замуж. Казалось бы, наконец-то жизнь устраивается. Но мечта о театре так и не перестала быть мечтой. И Окада поступила в ГИТИС на режиссёрское отделение в пятьдесят три года.

Театральная карьера Окады началась в Театре им. Маяковского.

Рассказ Тамары Лукиной, литературной помощницы режиссёра Николая Охлопкова:

«Впервые Охлопков привёл её в театр в конце 50-х. Очень красивая, невысокая. Он тогда сказал: „Покажи ей театр, опекай её, она наш будущий режиссёр“. Окада никогда не говорила, что десять лет провела в лагерях, и мы даже предположить не могли такое. Никогда не теряла самообладания, никогда не была хмурой. Её очень любили. Она поставила спектакль „Украденная жизнь“ по пьесе японского драматурга Каору Моримото. Постановка стала сенсацией».

В 1972 году Иосико полетела на родину. Билет ей прислал губернатор Токио Минобе. На следующее утро все японские газеты вышли с сенсационными сообщениями о возвращении великой кинозвезды Иосико Окады. С тех пор она несколько раз посещала Японию, поставила там несколько спектаклей, снялась в эпизодических ролях, но всё-таки не осталась на родине. Почему?

Вернувшись оттуда в последний раз, она призналась:

«Пока ты полон сил, энергии и можешь работать, в Японии очень хорошо. Когда же ты не сможешь больше работать или заболеешь, то там будет очень холодно. Я не могу себе позволить жить за чей-то счёт».

Всю свою жизнь после лагерей Окада писала во все инстанции в надежде что-то узнать о Риокичи Сугимото. В 59-м в исполком района, где она жила, поступила справка из Верховного суда СССР от 21 октября 1959 года. В ней говорилось:

«Дело по обвинению Риокичи Сугимото, арестованного 3 января 1938 года, пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 15 октября 1959 года. Приговор Военной коллегии от 27 сентября 1939 года в отношении Риокичи Сугимото по вновь открывшимся обстоятельствам отменён, и дело прекращено за отсутствием состава преступления. Риокичи Сугимото реабилитирован посмертно. Член Верховного суда СССР Б. Цырлянский».

Исполком не сообщил Окаде о поступившей справке. Лишь спустя двадцать лет ей рассказали о трагической гибели Сугимото.

Окада умерла 10 февраля 1992 года. После её смерти в найденных дневниках на одной из страниц было написано: «Период Лубянки». Только заглавие, и ни одной строчки.

8https://www.youtube.com/watch?v=_CZTT4vyr38