Константин Бембеев: На герб Калмыкии я бы поместил джузгун
Председатель Ассоциации предприятий агрофитомелиорации Юга России Константин Бембеев считает, что на гербе республики надо найти место для джузгуна. Когда-то он руководил Главком Черных земель и Кизлярских пастбищ, проводившем ежегодно на юге страны фитомелиоративные работы на площадях до 100 тысяч гектаров.
О нюансах растительных посадок для закрепления песков, состоянии почв вошедший в топ-65 волонтеров России почетный гражданин Калмыкии, бывший директор все еще живых совхозов может рассуждать, приводя яркие примеры из опыта, часами. И беседу он с ходу начинает с того, что изложил в своей уже написанной, но еще не изданной книге «Черные земли: века и поколения».
Три прыжка в сторону пустыни
– Когда в 1957-1958-м годах мы приехали из Сибири и детьми выходили на околицу играть в прятки, нас в траве видно не было. И мы босиком бегали везде – колючек никаких не было. Но в 1960-е годы началось освоение нефтегазовых месторождений Калмыкии. Мы детьми видели, как 40-метровые вышки сразу по 10-15 тяжелых бульдозеров тащили по степи, а впереди еще бульдозер шел и выравнивал. Вот оттуда пошел первый песок, первый удар по калмыцкой степи.
Второй… Как-то ко мне приезжали ставропольчане с Ипатово, Дивного, говорят: нас к вам послали, у вас единственная карта есть, вы территорию эту знаете. Оказывается, они 25 лет, начиная с 1962 года, на нашей территории зимовали. Да не только ставропольчане, все к нам приходили так на зиму с овцами! Но эти мужики со Ставрополя воспоминания писать хотели, карту у меня фотографировали, спасибо калмыцкой земле говорили. И они признались, что «мы по-скотски поступили в конце. Однажды к нам приехала комиссия крайкома Ставропольского края проверять подготовку к зимовке, а в это время к нам пришли машины с зерном, мы разгружали. Они нам и говорят, мол, зачем за 300-400 километров зерно возите, здесь же и выращивайте».
А нельзя было пахать на Черных землях, вообще запрещен гусеничный тракт! И вот весной пришли трактора, посеяли кукурузу, ячмень и рожь. Первый год три-четыре метра высотой кукуруза было, на второй год один початок на квадратный метр, потом астраханцы с этими бахчами… Вот это второй удар.
А третий уже мы сами себе нанесли. В 1972 году открыли стационарные хозяйства и закупили грозненскую породу овец.
– Константин Иванович, вы имеете в виду неконтролируемое увеличение количества овец, которые выбивали копытами травяной покров степи, превращая ее в пустыню?
– Благодаря Басану Бадьминовичу Городовикову у нас образовались первые животноводческие совхозы. Я ученым нашим говорю: он же военный и не знал, что нельзя именно на Черных землях содержать грозненскую породу. В других районах – пожалуйста. Неужели вы не могли ему подсказать?! И вот правительство закупило 350 тысяч голов овец грозненской породы.
А эту породу вывели специально для предгорных районов Кавказа, и копыта у них такие, чтобы они там по камням ходить могли, зацепиться. Они зогсад (в этом случае в пер. с калмыцкого «стоя», «остановившись») прям с корнями вырывают траву – и все, уже там больше растений не будет.
– А где местные породы были в это время?
– Когда в 1942 году немцы пришли сюда, было постановление о том, чтобы все поголовье скота перегнать в Казахстан. Мой отец гнал туда, 15-16 лет ему было. Мы все свое богатство, миллионы, перегнали. В 1990-х у меня, директора совхоза, 50 тысяч овец грозненских было, и я поехал в Казахстан, хотел забрать наших овец, ничего же не отдали назад.
– Как это – забрать? Из чувства патриотизма?
– Ну да, из чувства патриотизма покупать поехал. Тогда же еще разговоры пошли, что семей сто или больше синьцзянских калмыков к нам привезут, «точки» мы для них готовили, но мало кто приехал…
Видел в Казахстане, как там наши курдючные овцы ассимилировались с эдильбаевской породой, тоже курдючной. Ну мы отару взяли, привезли в Черноземельский район. Чабаны вначале: «о, мясные!». Грозненские же за счет тонкорунной шерсти ценились. А потом через некоторое время приходили и говорили: «Заберите вы этих овец!».
– А в чем дело?
– Грозненскую овцу выгонишь – она пасется на одном месте, где стоит, там и кушает. Чабан говорит: «Я за день четыре-пять раз дислокацию меняю, передвигаюсь, за этой устал ходить». Потому что за счет того, что у курдючной копыта более-менее для этой почвы приспособлены, она не топчет, не ковыряет степь – йовна (пер с калм. – «ходит», «передвигается»). И за счет строения челюсти она только верхнюю часть травы съедает: двигается – ест, двигается – ест.
– Получается, когда шерсть в цене была, чисто калмыцкая порода никому не нужна была.
– Тогда наша легкая промышленность ориентирована была на эту шерсть, а потом рухнула эта легкая промышленность и все, шерсть никому не нужна стала. У чабанов по два-три года в кошарах лежала, если сейчас не лежит, потому что копейки за нее давали.
Мясо поднялось в цене, и поэтому сейчас сделали смешанную грозненско-курдючную породу. Вот если ягненок грозненской породы при отбивке дает средний вес 27-32 килограмма, то у тех до 60.
Зачем изобретать велосипед
– Получается, одной пагубной для деградации почв причиной стало меньше? Борьба с опустыниванием идет, фитомелиоративные работы в Калмыкии проводятся.
– Вот есть такое понятие, как геоботаника. У нас в республике в последний раз геоботаническое обследование проводили в 1995-1996 годах. Это сколько получается, 20-30 лет назад? Какое может быть улучшение степи, если не знаешь, в каком она состоянии?
Начинать надо с геоботанического обследования. Проводили его у нас специалисты Южниигипрозема, был такой институт в Калмыкии, но его ликвидировали. Как и Главк Черных земель и Кизлярских пастбищ – единственную федеральную структуру на юге России, которая регулировала все эти работы, финансирование шло через нас. По настоянию Басана Бадьминовича центр этого федерального управления, созданного министерством сельского хозяйства Российской Федерации, сделали в Калмыкии.
Как работал главк? Допустим, дали площадь работы. По пяти субъектам, которые входили в его зону ответственности, работали 52 специализированных предприятия: у нас в Калмыкии было 22, в Дагестане – 18, в Астрахани и Чечне по два, одно в Ставропольском крае. В Гулькевичах был наш главковский МЖС, знаменитую солому возили оттуда. Эти предприятия работали. У них был порядок работы, и технология, которая не меняется до сих пор, работала.
У нас на гербе республики должен быть этот джузгун – единственная культура, которая растет. Его, когда уже кушать ничего нету, тогда скот грызет. Джузгун землю держит, песок вот этот, за счет корней. Корни движутся, расползаются понизу, как волосы человека. И технология есть: вот ряд посадил 5-10 метров. В конце первого года ремонтная бригада осенью проверяет, что не выросло, бывает, даже пшеница культурная не растет, тогда сажают новые рядом же там. Когда вот эти ремонтные работы закончились, на второй год, междурядье называется, сеять травы. И вот на третий год уже сдавали полноценные пастбища и отдавали хозяевам. За один год ничего не сделаешь.
У нас первая программа, Генеральная схема по борьбе с опустыниванием, действовала с 1986 года по 2000 год. Отличная программа, вообще красота, лучше не было этой программы. В Генеральную схему входили все пять субъектов. За время ее действия благодаря нашей работе из 600 тысяч гектаров песка 240 тысяч осталось.
Я два раза выступал в том году на международной конференции в Москве. Африканцы, иранцы, китайцы, Саудовская Аравия, Средняя Азия – все, у кого эта проблема, подходили ко мне и говорили: мы боремся с пустыней и в первую очередь проводим водопроводы, арыки, каналы, а потом уже сажаем. А вы, говорят, в песок втыкаете палку – она растет. Это какая-то технология, что ли, специальная? Без воды – как?
– И что вы им всем отвечали?
– Там принцип надо знать. Вот, допустим, слой песка. Тридцать, от силы сорок сантиметров сверху он сухой, тот самый, который перемещается. А внутри он влажный и с высокой температурой. Кто в детстве в песок лазил, тот знает. И вот по принципу чебуков – виноград растет, хозяин его срезает, и такой чебук, отросток отрезанный, он хранит, а на следующий год сажает. Он начинает расти за счет почек, корни появляются. Принцип джезгуна такой же: его втыкаешь – и та влажность и та высокая температура создают климат, в котором он растет.
А есть такое понятие «подовые участки». Это граница между песком и степью. Здесь песок, а здесь степь, между ними подовый участок. Он специально засаживается терескеном, потому что джузгун на таких почвах первый год растет за счет борозды, а на второй год его корням, которые тоньше волоса человека, силы не хватает тяжелый грунт пройти. Поэтому туда сажается с корнями терескен.
Технологию нарушать нельзя, и работать на короткой дистанции, чтобы короткие деньги выбрать, тоже, результата не будет.
– Сколько сегодня районов в Калмыкии с подвижными песками?
– Пять. Это Яшкульский, Черноземельский, Лаганский, Юстинский и Ики- Бурульский.
– А сколько было раньше?
– Те же пять. Но я вот что скажу. Году в 2005-м или 2006-м у нас в республике оставалось 87 тысяч гектаров открытых песков. Я думал, что еще три-четыре года и я закончу с этим. А сейчас, грубо говоря, открытых песков 240-260 тысяч гектаров.
– Как их остановить и что делать?
– Все новое – это хорошо забытое старое. Не надо изобретать велосипед. Я предлагаю в каждом районе открыть по МЖСу, межрайонной станции, по принципу главка. Можно открыть ЛМС, лугомелиоративные станции. Там много денег не надо. Например, открыть такое предприятие в Комсомольске, а это рабочие места. Если, допустим, 15-20 человек будет работать, то в сезон, когда работа появляется, 300-400 человек работает на посадках, заготовках. И эта ЛМС в течение года сама себя кормит: фитомелиорацией занимается ранней весной и поздней осенью, а летом она занимается заготовкой и перевозкой сена, овощами и бахчевыми и так далее. Так оно и было. Люди кормили себя сами. После войны, когда тяжелые времена были, все же МЖС в 1950-е годы были организованы.
– Примеры уже есть возвращения к хорошо забытому старому?
Вот астраханцы молодцы, послушали. Я ездил, с ними разваривал. Они рапортуют: открыли Зензелинский МЖС в Лимане, сделали муниципальным казенным предприятием, оклад директору, штатное расписание. Договор о фитомелиоративных работах управление сельского хозяйства Наримановского района заключило с фермерами, уже месяц как работают.
Ездил в Ставрополь, у меня была встреча с краевым аграрным комитетом, министром. Познакомились, лекцию им прочитал. Ведь если в 1980-е годы в Ставропольском крае подвержены пустыне были только два района, то сейчас уже четыре, они обратили внимание.
– Точечные меры получаются?
– Я считаю, что для борьбы с опустыниванием необходима федеральная программа. В свое время я, когда был директором главка, вместе с Южниигипроземом организовал научно-изыскательские работы, которые могут быть предвестником такой большой программы. Подготовлю письма за подписью глав субъектов к руководству страны. Надеюсь, получится.
Запрет на выпивку, путевка в «космос» и «рот в масле»
– Константин Иванович, вы были знакомы с Басаном Бадьминовичем?
– Я единственный руководитель, которого в 1978 году на должность директора промышленного комбината в Комсомольском утверждал лично Басан Бадьминович. Там были швейные цеха, мужики работали в трех бригадах по заготовке плит из камыша, сетки-рабицы. Он меня спрашивает: «А до этого где работал?». А мне 24 года тогда было, после армии. Он говорит: молодой, выпиваешь? А как узнал, что я не пью, хитро так посмотрел, усы погладил: начальником будешь – начнешь пить. Я ему: «В рот ни капли не возьму, Басан Бадьминович!». Он мне: «Хәләхм» (в пер. с калм. «посмотрим»). И вот с того дня я так вообще и не пил. Все удивляются: как это так, ты двумя крупными совхозами руководил, управлением, комитет по рыболовству и так далее. А я слово дал человеку.
Я в общей сложности где-то 10 лет работал в промышленных организациях: шесть лет директором этого Черноземельского промышленного комбината, потом четыре года директором комбината бытового обслуживания там же и оттуда ушел старшим чабаном совхоза Гагарина, Я тогда не терпел, когда мне что-то такое говорили…
– Директор, а потом чабан? Это где такое было?
– В том же Черноземельском районе. Это родина моя, я там школу закончил. Так я когда чабаном ушел, меня ездили упрашивали: первый замучил, кончай, не позорь меня, вчера директор, сегодня старший чабан. А я что, ничего страшного, тем более, я учился уже на третьем курсе на зоотехника. В общем, дали команду меня поставить специалистом. И вот я стал зоотехником фермы, управляющим, замдиректора, директором совхоза «Цекерта». А в 1997-м меня уговорили уйти в племзавод «Черноземельский». Там вопрос стоял о ликвидации статуса. Оно единственное было по тонкорунному овцеводству в Советском Союзе, которое занималось научной работой, с Австралии баранов привозили… Я туда пошел, потому что он уже лежал. Полгода с Москвы не выходил, но статус восстановили.
– Вы, видимо, не самым удобным для власти руководителем были?
– Когда я совхоз принимал, Ворошилова тогда он назывался, а потом только Цекерта, у нас 56 «точек» животноводческих было, и только на одной работал чабаном местный. Мы начали преследовать цель, чтобы как-то своих поддержать: мал бәрхлә –амн тоста болх (дословный перевод поговорки – у того, кто содержит скотину, всегда рот в масле). 29 декабря 1991 года вышел указ Ельцина об образовании крестьянско-фермерских хозяйств. И первых 12 человек, согласно указу, мы перевели в КФХ.
Какой шум поднялся: мы же стоянки, живность – все отдали им полностью. На всю республику гремели, Юдина покойная приезжала, раздули, что несправедливо, надо было всем так раздавать. Но у нас договор с ними, с двенадцатью, был: в срок от трех до пяти лет они должны были с совхозом от полученной прибыли рассчитаться. Никто же не хотел на таких условиях работать, а эти согласились. Вся республика тогда приехала меня защищать. Но тогда же гласность была, дурндан все кричат. Я ключи на стол положил и уехал.
Но в совхозе к 50-летию депортации под моим руководством построили первый мемориал. Там Вечный огонь, настоящую теплушку, скотный вагон, в котором калмыков выселяли, из Гудермеса привезли. Там имена всех тех артезианцев, которые остались в Сибири. Стела из 15-метровых труб, 13 витков колючей проволоки на ней олицетворяли 13 лет ссылки. Первый цекертинский хурул, трехъярусный, построили. Я сам рисовал проект.
А еще приятно мне вспомнить, как мы школьников на стрижку привлекали на сакмане. Я им говорю: завтра вы придете и получите в кассе деньги. Но деньги – это вода. Давайте я вам подарок сделаю. Они даже не знают, что я хочу им купить: ну смотрите сами, директор. Я приехал сюда в город, у меня друг был покойный, Секенов Борис Константинович, я добивался, чтобы его именем гимназию назвали. И он мне говорит: надо сделать такой подарок, чтобы у человека на всю жизнь осталась память.
И вот мы им купили 26 путевок в Лондон, в 1994 году. Родители ко мне в кабинет приходили и говорили, что они сами в Москве-то не были, а куда вы детей посылаете! Я им говорю: вы их будете встречать как космонавтов. Так и вышло. Я послал автобус из Артезиана в Элисту, в аэропорт, так шофер на следующий день у меня в кабинете жаловался, что пустой вернулся, потому что каждый родитель поехал сам встречать своих детей.
Я как-то с внуком на Пагоде гулял, и подходит ко мне женщина с двумя детьми, спрашивает, как поживаю. А я ее не узнаю. «Вы же нас в Лондон посылали!». «Эээ, зогс, ты тогда в девятом классе училась, а сейчас ты мать двух детей ходишь». «Ну, мы это все до сих пор помним».
А в 1997-м, когда я переехал директором в «Черноземельский» восстанавливать племзавод, помню, по поселку хожу и вижу «дом Павлова» – двухэтажное стандартное здание, окна, двери выбиты. Оказалось, спальный корпус интерната. Зашел, а там полы выдергивают, прорабы, мастера все там. Я говорю, найдите мне десять строителей, наших ребят, плачу наличными, но будете делать то, что я вам скажу.
И за три месяца мы из этого корпуса сделали спортивный зал, ФОК, красота, до сих пор стоит, пользуются.
– А люди помнят, что это вы сделали?
– Конечно, помнят, вот какая-то память есть.
Фото: Николай Бошев и из личного архива
The post Константин Бембеев: На герб Калмыкии я бы поместил джузгун first appeared on Степные вести.