«Были мы мужички-топотуны…»
Прозаик, поэт, журналист, художник. Член Союзов писателей, журналистов, художников Израиля и международных союзов журналистов и художников ЮНЕСКО. Родился 16 апреля 1945 в Чкалове, на Урале. Жил в Риге. Окончил Латвийский госуниверситет, отделение журналистики. Работал в газетах «Латвийский моряк», Рига, Латвия; «Ленские зори», Киренск, Восточная Сибирь, Россия. С 1978 года проживает в Израиле.
Член редколлегии израильских и российских журналов «Литературный Иерусалим», «ИСРАГЕО», «Приокские зори». Обладатель различных литературных премий: «Левша» (2019), Бунинская премия (2008), «Добрая лира» (2007), «Золотое перо Руси» (2005 и 2010) и др.
Печатается в журналах «Литературный Иерусалим», «Арион», «Нева», «Дружба народов», «Новый журнал», «Встречи», «Слово\Word», «Новый свет», «Вестник Европы», «Кольцо А», «Журнал ПОэтов», «Мастерская», «Заметки по еврейской истории», «Побережье», «Русская мысль», «Литературная газета», «Российский писатель», «Время и место», «Стрелец», «Венский литератор», «LiteraruS – Литературное слово», «За-За», «Эмигрантская лира», «Дети Ра», «Урал», «Человек на Земле»», «Сибирские огни», «Сура», «Приокские зори», «Гостиная», «Плавучий мост», «Подъем», «Квадрига Аполлона», «День и ночь», «Север».
ЖИВАЯ ОЧЕРЕДЬ
(рассказ)
Брежнев писал прозу, Андропов – стихи.
Брежнева приняли в Союз писателей СССР. И тут же провели обмен членских билетов, чтобы продемонстрировать всему миру по московскому телевидению: Брежнев – не хухры-мухры – он член №1. Именно за таким номером ему выдали новенький партийный…. Тьфу-тьфу! – оговорился. Писательский билет. А партийный – память не соврет – за номером 2. Первый Ленину – посмертно. И тоже после обмена партийных документов.
Это надо же! Представьте себе, сколько стоил стране этот двойной обмен красных корочек? Сколько люди недополучили из-за этого самого необходимого? Вместо ублажения брежневского самомнения могли бы, допустим, закупить дополнительную порцию зерна у американцев. А то ведь очереди за хлебом намного превышали очереди в книжные магазинами за нетленными произведениями Брежнева «Целина» и «Малая земля», выброшенными после его смерти в утиль.
Сегодня о нем даже по телеящику практически не вспоминают. А вот фразы его… нет-нет, не из литературных произведений, а из речей то и дело возрождаются из забытья. Под видом совершенно новых, будто рожденных вчера, озвучиваются сегодня российским диктором. Вот, например, включим телевизор и послушаем. Что? Да вот это самое: «В ближайшем будущем будут созданы все условия для повышения благосостояния российских граждан».
Замени «российских» на «советских» и отправляйся в прошлое.
А что? Нет поездов? Бросьте! Зеленый семафор в мое детство открыт всегда.
Поехали?
Поехали! А пункт назначения?
Рига 1950-х
Рубль – это много. Две порции мороженого на палочке, да еще десять копеек сдачи. А при умелой игре в «чику», с везеньем за пазухой, можно эту копеечную монетку обернуть в новый рубль. А рубль… Что там говорить? Рубль и без адвокатов сам за себя ответ держит. Потому-то он на дороге и не валяется. Но под дудочку доброхотства вытанцовывает прямиком в карман.
О, как ловко импровизировали мы на этой таинственной дудочке! И не где-нибудь в закутке, а на самом завидном месте – на пустыре, прилаженном к нагретому, облизанному солнцем боку Главного Универмага с неприметными для стороннего глаза окошечками. Это были окошечки не простые, волшебные. Попросту их никогда не раскрывали, а обязательно со значением: чтобы масло «выбросить», муку или сахар. «Выбросить» все это добро внутри универмага никак нельзя было. Из-за очереди. Не вмещалась очередь в универмаг. Другое дело сбоку. Очередь в три обхвата облапит домину поперек туловища, подрагивает своим нервным, по-змеиному гибким хвостом и, пульсируя, сжимается, вдавливает выпирающие из стен камни обратно в стену, чтобы износу не было.
Мы за камни всегда были спокойны. Камни выдержат. А за людей иногда и побаивались.
И не то, чтобы побаивались из-за жалости к ним. Боже упаси! – какая может быть жалость, если денег даже на «чику» нет. Боялись совсем по другой причине. Люди – не камни. Люди происходят из другого материала. Повороти их спиной к стене, так у них нервы тут же справляют гулянку. Куда им до каменного спокойствия, когда очередь к цели своей – раскрытому окошечку – подбирается, а в одни руки дают только кило того-этого, не больше. Вот если бы рук было не две, а четыре, шесть или восемь, тогда и кило того-этого увеличится до двух или трех. Простая арифметика, но без сметки с нею не совладать. Руки сами собой не вырастут. Их покупать надо. За наличные. По твердой таксе – пару рук за рубль.
У нас есть руки, но нет лишнего рубля. У очереди есть рубли, но нет лишних рук. И мы поэтому знаем, что рубли перекочуют из очереди в наши руки, а наши руки выгребут из окошечка кило того-этого для очереди.
Мы знаем это и не спешим.. Мы играем в «чику», ставим копейки на кон, лупим биткой в медное их лицо, чтобы, отворотив это самое лицо от ударов, переметнулись они на оборотную сторону. Копейкам наказание – нам выигрыш.
Играем мы в «чику». Азарт – под парами, а глазом косим на очередь – кто там первый на очередь к нам. И вот выдавливается старушенция, платочек в горошек, нос картошкой, платье до земли. Эта, ясное дело, начнет с гривенника и будет торговаться, как на базаре.
– Мальчики, – подкатывается к нам старушенция. – Подмогните.
– А чего тебе, бабка?
– Мне в очередь надо поставить вас, как своих внучат. Это мне зачтется при выдаче того-этого.
– Какая твоя цена, бабка?
– А какая цена? Не сочтите за труд, окажите услугу.
– Задаром – обращайся к боярам.
Жмется бабка. Деревенская она, не привыкла деньги транжирить.
– Я заплачу, – насилует себя старушенция.
– Сколько даешь?
– Рубь даю на круг, каждому много получится.
– Ха-ха, ищи кого подешевле.
И один из нас, самый сноровистый, присаживается на корточки и биткой по куче монет.
– Гляди, старая, – говорит нравоучительно. – Разом отоварился на двадцать копеек. В пять минут я тут рубль заколачиваю, а ты рубль на круг. Не пойдет у нас торговля.
Посрамлена старушенция, раздавлена. Куда ей с грошовым интересом против наших ставок. И топает потихонечку от нас назад, к очереди, и надежду свою худосочную вынашивает, как младенца. Ждет, что опомнимся мы, побежим за ней вслед, но не дождется.
А от очереди к нам уже другая бабенция прется. При очках и шляпке, с капроном и лодочками. Эта не из деревенской будет сквалыги, из городской интеллигенции. Ее надо брать в оборот по-культурному, но с размахом. И вылавливаются из карманов браслетки и кольца, что родом с развалки. И оплетаются передние зубы золотой фольгой. И дымят самые дорогие папиросы в наших, червонного золота, зубах. Не подступись без серьезных намерений!
И бабенция, еще до своего первого слова, осознает всё наше величие. И сговаривается с нами уважительно, как на базаре интеллигент с интеллигентом.
– Сколько запросите, мальчики?
Догадывается, что вступлений не требуется. И без вступлений понятно, зачем она к нам пожаловала.
– По рублю на брата, меньше не берем.
– Хорошо, – соглашается бабенция. – Пойдемте в очередь.
– В очередь пойдем, когда очередь будет у окошка, – разъясняем ей ситуацию.
– Что вы, мальчики. Нельзя так! Продавщица мигом уличит нас в обмане.
– Не уличит. Мы ей деньги за это платим.
– А очередь?
– Очередь и не пикнет. Не в ее интересах против своих кормильцев встревать.
– Как же это?
– А так, что не только тебя мы обслуживаем.
– Пусть будет по-вашему. Только очередь мою не пропустите.
– Иди, иди, тетка. Очередь твою не пропустим. Не волнуйся. У нас глаз положен на твою очередь.
И пошла себе бабенция с тихой радостью в груди от свидания с интеллигентными ребятишками. Пошла себе в легких лодочках. Куда до таких лодочек разбитым мужским ботинкам, что как гири сидели на ногах деревенской старушки, мешали стремительно добежать до очереди. Как поравнялись с ней лодочки, старушенция деревенская повернулась вновь к нам, боясь, как бы из-за долгих раздумий не оказаться в проигрыше.
– Мальчики, три рубля на круг.
Повысила цену за наши услуги, а сама мелко губами дрожит: как бы не прогадать. Прогадала, старушенция, прогадала. Прет к нам уже бугай, из тех, кому мешок того-этого нужен. Этот на старушенцию ноль внимания, фунт презрения. И мы тоже. Да что мы, если сами деньги особый взгляд имеют. Всмотритесь, какой взгляд у Ленина на сторублевке. И сравните этот его взгляд с тем, что на четверть менее гордый на двадцатипятке. То-то и оно! Если сами деньги по-разному смотрят, то как должны люди смотреть на деньги? С разбором. Так и мы, мы ведь тоже люди, даром что пацаны – без разбора не можем, иначе в трубу вылетим из детства. Кто же тогда за нас доживет до старости?
Подваливает, значит, к нам бугай. И говорит:
– Закупаю всю вашу камарилью.
– Почем платишь?
– Об уплате разговора нет. Каждому по два рубля в зубы и айда со мной.
– Прибавь по рублю. И мы берем на себя доставку товара по назначению.
– Идет, – кивает бугай.
Старушенция тут не выдерживает.
– Мальчики, поимейте совесть. Я первая на очереди была.
– Отвались, старушка, – лыбится бугай. – Мальчики быка уже завалить женилкою могут. А ты им – «мальчики».
– Мальчики, – травит свое старушенция. – Я по рублю.
– Во Чапай! – радуется жизни бугай. – Порублю! Да что, они, Деникины дети, чтоб им «порублю»? Ты им полста отвали, чтобы не на семечки, на бутылку хватило. С закусом.
– Мальчики, – опять за свое старушенция, и слезы у нее из глаз на землистое лицо выворачивают, как бусинки с нашей развалки.
– Ладно, бабка. Рубль не цена. Но что с тебя взять, кроме смерти. Иди в очередь, будешь у нас на заметке. За бесплатно.
Вот и все!
Были мы мужички-топотуны.
Шли по жизни, твердо ставя ногу.