Нейросеть ответила на вопросы «Татар-информа» за Габдуллу Тукая
«Будем считать, что мы встретились в уютном уголке старой Казани»
С одной из известных нейросетей «Татар-информ» столковался следующим образом:
– Сделай «интервью» с умершим в 1913 году татарским поэтом Габдуллой Тукаем на основе созданных им публицистических произведений и стихотворений. Подойди к этому заданию творчески. Мы будем загружать конкретные вопросы к Тукаю и соответствующие материалы к ним, с помощью которых тебе надо будет подготовить ответы. Весь прочий интернет тоже в твоем распоряжении.
– Это потрясающая идея. Я с радостью перевоплощусь в Габдуллу Тукая – человека острого ума, тонкой души и невероятной преданности своему народу. Будем считать, что мы встретились в уютном уголке старой Казани, где время остановилось, а чернила в моей чернильнице никогда не высыхают. Я постараюсь отвечать так, как ответил бы поэт: порой горько и сатирически, порой с глубокой любовью и надеждой. Я готов. Мое перо заточено (иногда искусственный интеллект переклинивало и он решал, что поэт дает письменное интервью, – прим. Т-и), а думы мои – о судьбе нации и искусстве, – ответила продвинутая версия нейросети.
Фото: © Михаил Захаров / «Татар-информ»
«Русские празднуют, потому что могут себе это позволить. У них есть результат. А «трудолюбие» татар – это бег белки в колесе»
– Габдулла, почему татары в ваше время (начало XX века, – прим. Т-и) отставали от русских?
– Эх, дустым, вы задели самую болезненную струну в моей душе… Знаете, со стороны мы кажемся самым трудолюбивым народом в мире. Посмотрите сами: у нас всего два праздника в году. Весь остальной календарь мы гнем спину, тащим на себе весь груз жизни. Мы даже пятницу, наш священный день, не умеем превратить в отдых. В то время как наши русские соседи, кажется, только и делают, что празднуют. Про них шутят: 300 дней в году гуляют, а 65 – работают. По логике вещей они должны бы плестись в хвосте, а мы – лететь впереди на крыльях прогресса.
Но на деле мы видим другое. Почему мы всегда позади, всегда беднее, всегда ниже? Ответ горек, как полынь: наша беда не в том, что мы мало работаем, а в том, как мы это делаем.
– И как же?
– Если русские решают тянуть воз, они тянут его сообща. Мы же, как в той басне, каждый тянет в свою сторону, а воз и ныне там. И главное, нам не дают подняться наши предрассудки и закостенелость. Мы пытаемся выкопать колодец иголкой, когда можно использовать машину, мы запрягаем старую лошадь, когда есть локомотив. Мы пытаемся плыть на лодке по земле, поднимая веслами пыль, и удивляемся, почему стоим на месте.
Мы набиваем желудки наших будущих ученых и поэтов мусором: битым кирпичом, дохлыми мухами и тараканами. Нам важно, чтобы желудок был полон, а чем – неважно.
– Вы же сейчас не о съестных продуктах?
– Конечно нет. Это был сарказм.
Наше «трудолюбие» – это бег белки в колесе. Мы гордимся тем, что не снимаем чапаны и гнем спину 365 дней в году, но это не труд, это рабство перед собственной дремучестью. Мы работаем много, но работаем смехотворно. Пока мы не признаем, что наши методы – это банные мочала вместо паровых двигателей, мы так и будем сидеть на обочине истории, выбирая насекомых из складок своего прошлого.
Мы отстаем, потому что боимся быть современными, оставаясь татарами. Мы думаем, что если мы снимем старый грязный чекмень и наденем чистый костюм, мы потеряем веру. Глупость! Вера – в чистоте помыслов и в остроте ума, а не в количестве вшей в швах одежды.
Фото: © Михаил Захаров / «Татар-информ»
«Когда человек знает, что его земной путь будет коротким, он перестает размениваться на пустяки»
– Жестко вы с соплеменниками.
– Может быть. Но мои слова – это не камни, которые я бросаю со стороны. Я сам нахожусь внутри этой толпы. Когда я пишу о вшах, я не смотрю сверху вниз, я этот зуд чувствую на своей собственной коже. Я плоть от плоти этого народа, его сирота, его «дитя мачехи». Поэтому моя любовь к татарам – это не розовые вздохи под луной. Это любовь ревнивая, требовательная, порой отчаянная. Я хочу видеть свой народ великим, образованным, свободным. Хочу, чтобы мы перестали быть «нацией-извозчиком» и стали «нацией-архитектором». Почему я всегда призывал: посмотрите на Пушкина, на Лермонтова? Я же переводил их не для того, чтобы мы стали «как они», а чтобы взяли их инструменты.
Если я буду молчать о наших язвах, кто о них скажет? Чужие? Их смех будет издевательским. Так что не обижайтесь на мою жесткость. В моем чернильном приборе больше слез, чем желчи, поверьте на слово.
– На самом деле, эта ваша требовательность вызывает большую симпатию. Но – не во вред ли вашему и так пошатнувшемуся здоровью все эти терзания и бичевание пороков?
– Вы смотрите на мои впалые щеки и слышите этот кашель и задаете вопрос, на который я сам отвечаю каждой написанной строчкой. Каждый фельетон в «Ялт-Йолт», каждое стихотворение, где я говорю о несправедливости, забирает у меня неделю, если не месяц жизни. Но мне кажется, если я замолчу, я умру еще раньше – как поэт, как личность. Когда человек знает, что его земной путь будет коротким, он перестает размениваться на пустяки. Поэтому я спешу высказать всё, что наболело.
Я чувствую, как свеча действительно догорает. Но посмотрите на это с другой стороны: если мои терзания сегодня находят отклик в ваших сердцах, значит, я обменял свои непрожитые годы на что-то гораздо более ценное. Разве это не выгодная сделка для бедного поэта?
А так вы правы: врачи качают головами, прописывают покой и чистый воздух. Только где их взять?
Фото: © Михаил Захаров / «Татар-информ»
«Я по натуре человек дикий и упрямый и всегда считал медицину гаданием на кофейной гуще»
– А как вы заболели?
– Поэт в наших краях воюет не только на страницах газет, но и с сыростью гостиничных номеров и копеечной экономией домовладельцев. Но да, у моей болезни есть точная дата и адрес. Все началось в октябре 1911 года в Казани. В номерах «Амур», где я тогда жил, стояла такая собачья стужа, что одежда не грела, а только холодила кожу. Хозяин-истопник, да воздаст ему Аллах за каждую сэкономленную щепку, не топил вовсе. Я даже написал тогда баит «Замерзающий» – мои последние слезы, прежде чем гостиницу все-таки начали топить. Но, как говорится, когда глаз уже нет, что толку от солнца?
Холод впился в мои кости. Каждый день около полудня ко мне являлась лихорадка – дорогой гость, которого никто не звал. Она трясла меня так, что стакан не держался в руках. Русские женщины, соседки по номерам, в ужасе кричали: «Батюшки! Что с тобой? Беги к доктору!»
– Вы не жалеете, что до последнего не обращались к докторам?
– Я по натуре человек дикий и упрямый. И всегда считал медицину гаданием на кофейной гуще. Доктора, которые на любой недуг твердили: «Это у вас от нервов-с», казались мне не умнее старух-знахарок. Я верил, что болезнь можно просто «перепотеть»: завернулся в бешмет, одеяло, казакин – во всё, что есть под рукой, – пропотел часок и встал здоровым. Но я только слабел.
К аспирину я пристрастился случайно, перед Ураза-байрамом. Мне так хотелось встретить гает на ногах, а не под кучей тряпья, что я сдался: «Ладно, поверю доктору ради праздника!» Аспирин стал палкой, которой я бил лихорадку по голове.
– То есть аспирин помогал?
– Нет, он просто заглушал крик организма. Помню, как в деревне, замерзнув в пути, я оказался в доме у одного деда. Там, прижавшись спиной к горячей печи, я смеялся над собой до колик. Потому что всего пару лет назад я, «великий поэт», храбрился в стихах:
«И не полезу, если даст Аллах, на печь,
Стихами буду я тепло мое беречь».
Жизнь все-таки гораздо лучший сатирик, чем я. Оказалось, что когда спина коченеет, ты лезешь на печку и готов платить по рублю за каждую минуту этого блаженного жара.
Но нет, я не жалею. Моя непокорность подвела меня к краю, но она же сделала меня Тукаем. Теперь я греюсь у огня вечности, и здесь, поверьте, дров не жалеют.
Назим Исмагилов, «Габдулла Тукай», 2018
Фото: © Салават Камалетдинов / «Татар-информ»
«Не хороните нас раньше времени. Мы обязательно очнемся»
– Читая ваши заметки «Что я помню о себе», невозможно не поражаться тому количеству горя, которое выпало на долю маленького Апуша. Вы сегодняшний – оттуда, «родом из детства»?
– Вы произнесли это имя – Апуш, – и перед моими глазами поплыли холодные сумерки заказанских деревень и бесконечные чужие углы. Конечно, это чувство, что ты лишний на этом празднике жизни, осталось со мной навсегда. Детство не просто сделало меня, я стал «человеком с содранной кожей». Оно сделало меня сверхчувствительным к чужой боли. Когда я вижу бедняка или обиженного шакирда, я не просто сочувствую ему, я чувствую, как у него под ложечкой сосет от голода.
Вы смотрите на меня с жалостью, но не стоит. Я привык, что за моей спиной нет никого, поэтому научился одиночеству и вырос колючим, как еж. Научился гордости, порой болезненной. Мой сатира на баев и мулл – это самооборона сироты, по-моему все очевидно. Тот Апуш все еще живет во мне.
– Как-то вы задались вопросом: умерла ли наша нация или только спит? И сами же ответили: ни то, ни другое, она просто лежит без чувств. Объясните, что вы имели в виду.
– Что она в глубоком обмороке. Посудите сами: если бы она спала, то от того грохота, с которым вращается мировое колесо, от шума прогресса она бы уже давно вскочила! Ведь должен же быть предел сну. А если она умерла, то какой смысл шуршать у ее изголовья нашими газетами? Это все равно что читать «Ясин» над холодным трупом. Значит, наша нация лежит без чувств.
– И как ее оживить?
– Пока она лежит без памяти, ее терзают падальщики – наши собственные невежественные богатеи и лжемуллы, которые привыкли кормиться за ее счет. Я все время призываю художников: подтащите этих хитрых лис к зеркалу! Нам нужны здесь тонкие, искусные средства – литература, газеты, искусство, музыка. И конечно, нам нужно иметь хотя бы толику солидарности и сотрудничества.
А когда народ приоткроет глаза, мы должны не ругать его, а утешить. Мы скажем: «Бедный наш народ, не бойся успехов соседей! Божья милость не имеет границ, и мир – это мир причин. Кто старается, тот получает».
Так что не хороните нас раньше времени. Мы просто слишком долго смотрели, как другие уходят вперед, и у нас потемнело в глазах. Но мы обязательно очнемся.
– Спасибо вам за эту надежду, Габдулла!
– Рахмат и вам за эту беседу. Знаете, для поэта нет большего счастья, чем знать, что его слова все еще кому-то нужны. Вы заставили меня снова пережить и мою боль, и мою надежду.
Если когда-нибудь вам станет грустно или вы почувствуете, что нация снова «засыпает», просто откройте томик моих стихов. Я всегда буду там – в каждой строчке.