Дания Жанси «DRUZHBA». Фргамент из романа

Два времени, две линии, но одна связь — поэзия, любовь и море. Этот роман Дания Жанси писала между Казанью, Самаркандом и Москвой. «Сноб» публикует фрагмент из книги, вышедшей в серии Loft в издательстве Inspiria.

Я невидим, непроницаем для ветра и песка. Убеждаю так себя, стоя лицом к дороге и барханам. Голода не чувствую. Харитон выглядывает из окна, мол, хорошо ли всё, заходи. Киваю, что в порядке, жду машину.

Смотрю на бабушкин дом над пустыней. Не зря в детстве тот казался замком. Аби́ка говорила, что, когда море плескалось ещё рядом, а Муйнак тянулся фасолинкой острова, этот аул затапливало время от времени и рыбаки все уезжали к родне в Муйнак, переждать половодье. Там с одного берега тоже всегда штормило, но не так сильно, как здесь, а с другого был штиль. Тогда оставались они тут с папой одни, сначала и с дедушкой, пока тот не умер, потом с папиной первой семьей. Дом-то на возвышении, даром что у самого моря.

Запасались едой, водой, да и сидели в этом замке всё половодье, смотрели на волны. Папа, как и дед, был рыбаком, мог сплавать на лодке в город — купить чего.

Дом долго строил дед, а материалы выделили бабушке как ответственному работнику промышленности. Из такого же кирпича, как у них, красноватого и как будто из России, только рыбкомбинат выстроили — это уже папа рассказывал. И переехали они, рыбаки, сын с отцом, из мазанки деда напротив в этот замок, когда бабушка вышла наконец на пенсию с ташкентской работы. Здесь она и прожила одна и посреди пустыни свои последние десять или пятнадцать лет. Замок и сейчас одинокий, заброшенный, но даже и не поизносился от стихии и времени. Что ж, такую недвижимость кто-то и в таком краю да купит.

А я скала теперь, стою под ветрами, все нипочём: ни голода, ни тревоги во мне. Поднимается Бог ветров Ел Ата или Зилант из Казани летит, а, нет, то издалека пылит и рычит машина. Песок вездесущий и дорогу решил потихонечку захватить и ползёт дальше и дальше, от обочины к центру. Ветер и рык становятся громче в десятки раз. Мчит шестёрка, когда-то баклажанового или бордового цвета, облупленная, матовая, верхний слой на ней — явно не кузовная краска. Проезжает, замедляя ход, потом резко даёт назад, с шумом и пылью останавливается рядом. Вижу улыбающегося во все золотые зубы старика. Чем-то похож на индейца из фильмов про покорение Америки, только взгляд не суровый, задорный.

— Ассалам алейкум. — Не замечаю, как тот уже на улице и жмёт руку, тёплым таким рукопожатием, или это мои руки замёрзли. — Булат иншек*, да, Октября сын? Ай, какой маладис, садись в машину.

— Алейкум ассалам, — шепчу скороговорку из детства, — да, спасибо.

А тот уже в машине, открывает изнутри переднюю дверь для меня.

— Ходжанияз абый, да? — уточняю зачем-то, заглянув в дверь, и, пока он радостно кивает, сажусь.

— Куда едем-то, жигит?

— Поесть бы, абый, поесть и на рынок потом.

— Это да, лучше базар, чем мазар**, э-эй, — подсмеивается, как будто это не он сам, а я пошутил, — это пораньше надо, конечно, сынок. Поехали бы на Чимбайский рынок, там и плов у Наримана делают такой вкуснющий, что пальцы облизывать будешь, я тебе говорю.

Но до двенадцати только бывает, ну до полпервого иногда, потом всё разбирают, да! — Бьёт огорчённо рукой по рулю. — И базар такой по выходным, торговля, ух, Самарканд настоящий! Или на ходжейлинский бы поехали, или в даже Кунград.

— Хорошо, спасибо. — Сглатываю, продолжаю негромко чуть погодя: — А сейчас поесть где можно? И накупить бы мне всего… знаете, для уборки. Чистить, знаете, вжик вжик, тереть там, пш-ш-ш. А может, и техника есть, пылесос где-то? — Он с улыбкой вертит головой, и я добавляю, как бы со знанием дела: — Или такое на Чимбайском только?

— Ой, сынок, ты как Алия аже*** твоя, всё надо и сразу. — Опять улыбается ослепительно своим золотом. — У Байрама кафе, там обед делают как раз от базара недалеко.

— Отлично, давайте туда! — тут же встреваю.

— Только обед остался, нет у них, поздно так-то уже.

Да и на базаре разойдутся скоро все. Эх, пораньше бы ты меня позвал, сынок!

Внутри что-то ухает и падает на дно желудка. Поесть получится сегодня вообще?

— Может, магазин есть какой? Что мне делать-то? — отзеркаливаю его и выдыхаю беспомощно, как делает обычно Эвелина.

Я повторяю так иногда за ней. Со старшими юристами срабатывает: они сразу рады сами всё разрулить, включить свою магию. Или если надо, чтобы кто-то подписал бумаги и перестал спорить, то прикидываюсь растерянным, чтобы собрались наконец другие вокруг. Вот и Ходжанияз оживился:

— Ай, сына, не пережевывай, хех. Езжай на базар просто, и всё. Купишь пока того-сего, а там и у Байрама к ужину рыбу поджарят. Если потеряешься или забудешь чего, ищи на базаре трех женщин, они вместе всегда и знают всех — вроде справочная местная. — И смеётся.

— Давайте так… — протягиваю тихо.

Всегда, стоит отдать кому-то инициативу, сразу всё разрешается и идет как по маслу, в этой части света, видимо, маслу хлопковому. Мы сворачиваем с центральных улиц к тоненьким двухэтажкам и местной администрации. Пока не говорим, он что-то усиленно жуёт. «Хокимия́т!» — вдруг торжественно шепчет. По изменившейся манере водителя, по гигантским ширине и высоте пафосного домины с флагами у входа я и понимаю, что означает «хокимия́т» — местное правительство. Думаю спросить, где областной суд, такое в любом городе смотреть интересно. Но понимаю тут же, что слишком голоден, чтобы лишний раз произносить что-то, кроме «угу», да и вдруг он решит сделать большой крюк, чтобы показать.

Не надо. Желудок неприятно даёт о себе знать, как будто лопасти лодки бьются вхолостую и со злостью.

— Алию Бакировну нам сюда послал Аллах, — продолжает водитель так же театрально, — настоящая барака**** для нашего края.

Улыбаюсь едва, киваю. Чего сейчас точно не хочу, так это светских бесед. Да и что полагается отвечать в таких случаях, непонятно. Бабушка как бабушка. Хотя почти до девяноста лет управлялась тут со всем одна, даже зимовать у нас в Казани долго отказывалась. В мои летние приезды помню, да, постоянно к ней кто-то заходил.

Абика поднимет своими широкими браслетами рукава платья к плечам и долго месит тесто, бьёт его об стол, весь посыпанный в муке, опять сминает, раскатывает.

Режет кубиками картошку и мясо, лук для эчпочмаков или варит яйца и рис, достает из холодильника коричневый творог — если будет губадия. Или лепит кругляши и большими пальцами их дырявит, значит, жди пончиков с сахарной пудрой, которая тает на языке.

И всегда на нашей кухне кто-то ещё сидит или стоит, говорит долго. Или тихо и заискивающе, или громко и с напором, или просто нудно делится очередной запутанной историей, жалуется, плачется, возмущается.

Бабушка кивает время от времени, тянет азиатское музыкальное «йе-е-е» или татарское «йа-а-а». Изредка вступает в разговор, раздаёт инструкции тоном врача из поликлиники: куда и кому, что писать, как и с кем говорить. Тогда эти гости — и громкие, и тихие — замолкают, слушают. Иногда аби́ка надиктовывает, как учительница в школе, а за ней записывают. Сейчас-то если подумать, то да, не вполне обычная бабушка. Эх, тогда поиском еды в Муйнаке я не запаривался, кормила она меня самым вкусным, даже когда пробовал отказаться.

Дальше едем по узкой улице, не пойму, как тут разъезжаются между хрупкими песочного цвета домиками. Проезжаем колонию крепких белых хижин с соломенной крышей, как из краснодарских хуторов. Потом навстречу несутся опять избушки-малышки, когда-то белые, а теперь посеревшие, с налетом копоти. Плотная череда домов обрывается, и улочка вылетает на небольшую площадь, квадрат перед следующей застройкой, тоже низкой. Остановились.

В середине на подиуме высятся ряды длинных столов из глины. На фоне неба скелетом очерчены остовы для навеса, но крыши нет: то ли давно унесло, то ли застилают её только на лето. Старики сидят рядом, играют в настольные игры. Неподалёку женщины говорят без перерыва, на прилавках понемногу что-то лежит. Справа магазин с вывеской ORION, перед магазином большой и неразобранный навес, несколько больших столов, пустых сейчас. Атмосферы восточного базара или бойкой торговли нет.

Водитель выходит со мной, бросает рукой к противоположному берегу застройки: если идти прямо, а после колонки направо, увижу вывеску «Открыто». Это и есть кафе Байрама с рыбой. Но будет еда часа через два, не раньше. Добавляет сразу, что ему пора и чтобы я торопился с покупками: скоро и тут начнут расходиться.

Мне нехорошо, обезвожен. Первым делом найду воды и чего-то съестного, чтобы перекусить до ужина у этого местного ведущего из «Смака», то есть Байрама.

В магазине темно, дверь закрыта. Быстро иду к рядам в центре небольшой площади. С десяток женщин в повязанных, как делала бабушка, на африканский манер цветных платках — видел такое по телику — сидят по краю подиума, пьют из банок колу, посматривают с любопытством. Трое из них и правда сразу бросаются в глаза, сидят как бы в центре круга и обособленно. Две пары мужчин играют в нарды, не обращают внимания ни на шумных женщин, ни на меня. Видимо, и продавцы и покупатели собрались потусоваться — товар выставлен всего на нескольких столах.

— Йей, жигит, — задорно кличет одна из дам, — угощайся колой, внук первый родился у меня!

Я улыбаюсь как идиот. Не ожидал, да и при мысли о сладком лимонаде становится плохо.

— Спасибо. А воды нет у вас? — Тут же добавляю: — Ассалам алейкум.

— Йе-е-е, — протягивает та женщина. — Ему колу-колу даёшь, а он воды просит, йе-е-е.

Женщины засмеялись музыкально, лица смягчились.

Я смеюсь с ними.

— Помоги-ка встать мне, жора****. — Собеседница властно протягивает руку.

Я её поднимаю и наблюдаю, как разгибается длинное, непропорционально тяжелое книзу тело.

— Сейчас, сейчас, бир***** минута, — бормочет, переваливаясь идет к одному из прилавков.

Другие каракалпачки вернулись к разговорам и не смотрят на меня. Хотя улавливаю слово «бу» — этот, «ни» — что, «яшс» — молодой, может, и обо мне говорят. Язык здесь похож на татарский, хотя и его я знаю не то чтобы хорошо — английский гораздо лучше. Та грузная женщина достаёт откуда-то из-за прилавка графин с водой.

— Отстоенная. — Кивает весомо, наливает воду в пиалу с какой-то трещиной. Даже не хочу спрашивать, где и как эту пиалу мыли в последний раз и что значит «отстоенная», мне просто надо выпить и быстрее. Вкус странный, неживой и с металлом, не освежает. Киваю на её поднятие графина, выпиваю еще пиалу солоноватой и пустой воды. Благодарю и тяну купюру, не мелкую, сумов тысяч пятьдесят. Та с широкой улыбкой, тоже не без пары золотых зубов, громко отказывается.

Стою как дурак с этими сумами в руках, спрашиваю, можно ли купить любой еды. В ответ на хитрый и удивленный взгляд показываю, как ем ложкой, тогда она со смехом так же утрированно машет головой.

— Может, у кого-то еще? — добавляю, описывая круг руками по торговым рядам.

Только тут обращаю внимание, что на её прилавке — шершавые и цветные платки и платья, как будто тяжелые, с узорами блестящих ниток, такие же на других женщинах вокруг. Мой вопрос про еду и правда звучал забавно.

— Аманбай, консерва соз болмаган?****** — бросает одному из мужчин за шахматами.

Тот нехотя встает, идет к другому прилавку, подзывает меня рукой.

— Здесь, мона́, сом, карась. — И достает откуда-то консервы с ностальгическим советским дизайном, добавляет с гордостью: — Это ещё с нашего рыбкомбината, такие вкусные нигде не найдешь, за такие и в Ленинграде дрались, я слышал!

Железных банок набираю на сотни тысяч их сумов, пригодится на будущее.

— А сейчас, горячее, поесть бар мы? Ашарга́? Сейчас… бу… хэ́зер ашарга́, — беспомощно барахтаюсь в татарских словах, надеясь, что так местные лучше поймут меня, родственные же языки.

С надеждой оглядываюсь на ту первую женщину:

— Лепешки мы бар? Лаваш!

— Нет, нет такого… Ты так-то пораньше приходи. Это ещё повезло тебе, что воскресенье сегодня, — отвечает та на русском со смешком.

Давно уже за пять часов перевалило, а я, так и не поев, стою с закрытыми консервами в потяжелевшем кожаном портфеле. Лу-у-у-у-узер. Самое слабое звено.

Только я так могу. Ах да, я же ехал ещё за чистящими средствами.

— А чистить чтобы, есть что-то? — Изображаю, как подметаю и мою полы, слегка наклонясь.

Женщины опять прыскают смехом, и к прилавку через ряд от меня подходит другая, помоложе.

— Сорти есть, Фейри… — Смотрит куда-то вниз, говорит еле слышно: — Тайд, Комет… — как молитву лепечет, такой утрированной скромности я давно не встречал.

Как я сам не заметил эти средства на соседнем столе.

Набираю банки почти наугад. В уборке мой опыт минимален. Да и появился лишь потому, что в соседней комнате в Москве живет бойкая молодая женщина Тоня, которая любит порядок, брендовую косметику с одеждой и водку, а больше никого и ничего не любит. С ней, когда моя очередь убираться, приходится все начищать, как перед строгой комиссией. С прилавка взял средств этих и губок, просил еще тряпку, но тут же услышал за спиной многоголосье этих «йе-е-е», смех, слово «тряпка» и что-то на местном, шипящее. Скромница за прилавком помотала головой. Что ж, тряпки в продаже нет. Про пылесос и спрашивать не буду.

Спускаюсь с деревянного подиума, тащу теперь консервы в кожаном портфеле и баночки-скляночки в большом пластиковом пакете, не раз уже использованном, с чуть выцветшим принтом букета роз. Женщины не обращают на меня внимания, некоторые встали и собирают товары с прилавков. Мужчины так и сидят за шахматами-нардами, будто и всё в тех же позах. Даже тот, что продавал мне консервы, как и в самом начале, задумчив и неподвижен. Небо наливается фуксией, солнце тяжелеет и становится большим, почти касается горизонта, рано здесь темнеет.

— А еды, еды больше нет? — отчаянно обращаюсь сразу ко всем. Откуда-то в голове татарские слова, добавляю сразу: — Продукты, ашамлыкла́р, ризыкла́р.

— Йе-е-е, нет, — отвечает моя первая громкая собеседница и предлагает опять: — Колу хочешь, что ли?

— Нет, нет, рахма́т, — отвечаю. — А консервы открыть можете? — наконец придумал, как добыть еду, вытаскиваю банку и поднимаю высоко.

Все опять музыкально йекают и смеются.

— А Ба… Да… ба… кафе с рыбой где? Тут, да? — хватаюсь за последнюю соломинку. — Там ужин есть уже, да?

— А, Байрама кафе, да, да, — радостно кивают сразу несколько женщин, — туда, туда и потом туда, — показывают на узкую улицу справа, — и там вывеска, лампочки горят: «Открыто». Но попозже надо.

— Хорошо, спасибо, — отвечаю и со знанием дела добавляю по-татарски: — Рахмат. — Прижимаю руку к сердцу, чтобы точно поняли.

Перехожу площадь, сам бы запутался уже и не нашел, куда идти. Найду-ка это кафе Байрама, может, рыба на ужин ещё не готова, но что-то же должно быть. Хлеб, вода. Да хоть консервный нож. Портфель Montblanc и пакет с покупками оттягивают руки. Кажется, я опять никакой. Хотя нет, еще какой — соленый и голодный.

*Иншек , жигит (каракалп.) — обращение к молодому парню.

**Мазар — кладбище (каракалп.).

***Аже (каракалп.) — обращение к пожилой женщине.

****Барака — мусульманский термин, означает благословение, достаток.

*****Жора (каракалп.) — обращение к молодому парню.

******Бир — один (каракалп.).

*******Консерва соз болмаган? — Консервы есть? (каракалп.)

Презентация книги пройдет 21 апреля в книжном магазине «Пархоменко»