Неординарный, но не святой

Благожелательно и нелицеприятно  — о Г.Е. Распутине

Предисловие

Тень сего имени — Распутин — лежит на памяти царственных мучеников, и многим, особенно в культурной среде, мешает расположению к Царской Чете. Удовлетворяются тем, что нажито от прошлого — цепко-въевшимся неприятием и расхожим представлением, что значение Распутина для Царской Четы объясняется его исцелениями Наследника во время приступов гемофилии. Момент существенный, но не единственный и не главный. Стоит отметить, что имеются даже люди, почитающие Царскую Семью и в то же время относящиеся к Распутину насмешливо: они как бы «прощают» Чете его почитание, не замечая в этом никакой оскорбительности и не задумываясь над тем, что уже именование Григория Ефимовича «Другом» (как Царицей, так и Царем) предполагает серьезное и бережное отношение к вопросу об этой личности.

Сошлюсь на свою статью «Горькая тема: Распутин», написанную в 2016 г. к 100-летию со дня гибели Григория Ефимовича. По отношению к той публикации неизбежны какие-то повторы, но есть и новое.

Беспристрастный взгляд на Распутина не позволяет считать его святым. Но беспристрастный взгляд на отношение к «старцу» Царской Четы, по моему убеждению, оправдывает их уверенность в его святости, оправдывает и отношение Четы к нему как к Другу. В какой степени удалось показать это в данной статье, судить читателю.

Книги Ричарда Бэттса и Дугласа Смита

В России издавалась, начиная с 2007 г., и не раз переиздавалась, книга известного писателя и биографа А.Н. Варламова «Распутин-Новый» в серии ЖЗЛ. Ниже мы еще скажем об этой книге, а покамест заметим, что она посвящена не столько самому Григорию Ефимовичу, сколько той роли, какую сыграло его имя в крушении традиционного российского уклада.

Для того, чтобы составить собственное представление о Распутине как о личности, две книги стоит иметь в виду, обе американских авторов: Ричарда (Фомы) Бэттса («Пшеница и плевелы. Беспристрастно о Г.Е. Распутине», русский перевод — 1997) и Дугласа Смита («Распутин. Вера, власть и закат Империи», в русском переводе — 2016 г). Вторая из них претендует на то, чтоб быть «наиболее полной» биографией Распутина, она, действительно, очень подробна, и — отдадим ей сразу должное — написана удивительно беспристрастно, при неизбежных склонностях биографа упрощенно («либерально», скажем для краткости) писать о Царе и т.п. издержках американских воззрений. Что же касается книги Бэттса, она пользуется особым расположением почитающих Распутина как святого, что сразу же и дает возможность критики такого отношения.

Ричард Бэттс — американский православный историк, занимавшийся биографией епископа Феофана Быстрова и посчитавший необходимостью уделить Григорию Ефимовичу особое внимание. Так появилась у него отдельная книга, написанная с любовью — и к Царской Семье, и к Распутину, а в то же время трезво, взыскательно, не только беспристрастно, но и с желанием дать взвешенные православные оценки.

Критика почитателей

Есть очень простое соображение, которое можно адресовать всем почитателям Распутина как святого. Если вы так расположены к Бэттсу, то почему обходите стороной те «плевелы», о которых он пишет? С.В. Фомин прямо называет книгу Бэттса «первой правдивой книгой о Распутине». Но если правдивой, то и в отношении «плевел»? Вместе с тем, никакие обличения Бэттсом Распутина не находят у почитателей последнего никаких пояснений.

Неординарный смолоду

Распутин родился в 1869 г. в селе Покровском Тюменской губернии. С юных лет он мог заметить в себе способности, отличавшие его от обыкновенных людей. Так, в случае, если в деревне случалась кража лошади, он мог указать, где ее найти. Интересно, что поначалу он думал, будто и другие люди так могут.

В молодые годы пережил он обращение в веру, получив от святого праведного Симеона Верхотурского исцеление от досаждавшего его недуга. С этих пор стал держаться благочестия.

Была у Распутина семья, но жена его не противилась тому, чтобы муж странствовал. Побывал и на Афоне, и в Иерусалиме. В начале 1900-х гг. он долго жил в Казани и сумел заручиться у одного духовного лица рекомендательным письмом к ректору столичной Духовной академии.

Зачем он стремился в столицу? По одному из свидетельств, Распутин чувствовал призвание быть «наверху». Общаться он готов был с кем-угодно буквально. Живой верой, яркой, образной речью, знанием Священного Писания (при том, что так и остался малограмотным), он сразу к себе располагал.

Объект общей ненависти

Таковым Григорий Ефимович стал совсем не сразу. Он появился в Санкт-Петербурге в 1905 г., через епископа (тогда еще архимандрита) Феофана свел знакомство с сестрами-черногорками, Милицей и Александрой (дочерями черногорского князя Николая), а те познакомили его с Царской Четой. Произошло это 1 ноября 1905 г. Общение продолжилось: и Распутин проявлял инициативу (прислал, например, Царю икону святого праведного Симеона Верхотурского), и Государь благосклонно на это реагировал. Так что, если говорить об исцелениях Цесаревича, в которых заметную роль сыграл Распутин, то первое из них произошло только осенью 1907 г., через два года после знакомства.

Постепенно Григорий Ефимович становится значимым для Царской Семьи человеком, и уже в конце 1900-х гг. Государыня приводит дочерям его мнение как авторитетное. Поначалу Г.Е. был принят в петербургских салонах как «Божий человек из Сибири», яркий проповедник. Есть подробное описание подобной встречи у князя Н.Д. Жевахова.

Царица же отвечала на злонамеренную критику ее Друга: на святых всегда клеветали.

Дар утешения

Будучи человеком весьма сострадательным, Г.Е. живо чувствовал (не говорю уж о его прозорливости) внутренние трудности другого человека и умел найти для него разумное, спокойное ободряющее слово. Это, может, и было в нем главным. Многих людей он сумел отвратить от совершения необратимых поступков (от самоубийства, к примеру). Откликаясь на призывы помочь, своей выгоды Григорий Ефимович не искал. Другое дело — его вера в действенность пресловуто-знаменитых его записок («… милай дарагой… помоги»), их эффект бывал и обратным. Но сам Г. Е. был щедрым и бескорыстным.

Друг и вправду

Друг — это тот, кто имеет право быть небезразличным к твоим обстоятельствам, для кого твое настроение не менее значимо, чем собственное, на чье сердечное участие ты можешь рассчитывать. Царь же «одинок по определению». И только тот, кто буквально (как было с Распутиным) со всеми «на ты» и ко всем сострадателен, может быть другом Царю, и его участие к нему непритворно.

Тут следует сделать одно замечание. Порой полагают, будто Распутин считал себя вправе повышать голос на Царя, чуть ли кулаком не стучать. Это россказни, мало ли их. Царскую Семью он любил по-настоящему и не забывал, с кем имеет дело.

Царица нуждалась в его поддержке. К примеру, сама бы она не решилась стать, во время Великой войны, медсестрой, но «Друг» благословил ее, и она не сомневалась в правильности своего поступка.

Те, кто знакомился с перепиской Царя и Царицы во время войны, помнят настойчивость, с которой Государыня передавала мужу конкретные советы «старца». Но не всем известно, сколь нередко дельными и верными были эти советы, Царь же не прислушался ни к одному. Здесь нельзя не призвать читателя к тому, чтоб задуматься над смирением Царицы перед супругом: его воля была для нее непреложной.

Был и такой эпизод во время войны: узнав о подлом нападении немецкого подводного флота на один из наших городов, Государь целый день не мог прийти в себя. Но пришедший Распутин спокойным словом ободрил его.

О благочестии Распутина

Вера во Христа, почитание Его были для Распутина живой необходимостью, а не «само собой разумеющейся» частью жизни. Весной 1911 года он отправился в путешествие на Святую Землю.

Вел дневник. Как образовались эти записи, как была составлена из них в итоге книга — за пределами нашего рассказа. Но, несомненно, автора можно почувствовать, скажем, в следующем отрывке: «Впечатление радости я не могу здесь описать, чернила бессильны — невозможно, да и слезы у всякого поклонника вместе с радостью протекут. С одной стороны всегда «да воскреснет Бог» поет душа радостно, а с другой стороны великие скорби Господни вспоминаются: Господь здесь страдал. О, как видишь Матерь Божью у Креста! Все это живо себе представляешь и как за нас так пришлось ему скорбеть. О, Господи, идешь и подумаешь, и явится скорбь, и видишь — ходят такие же люди, как тогда, носят плащи и странная на них одежда прежнего завета, как сейчас, все так и было. И вот слезы текут, дни подходят, наступил Великий Пост — выйдешь из храма, а в храмах этих все великие события совершались, и Сам Спаситель пролил слезы».

Ниже мы обратимся теперь к свидетельству, относящемуся к осени 1916 г., и увидим вдруг Г.Е. такого, о каком трубила российская пресса: сластолюбца, эротомана (излюбленное тогдашнее слово). Как же так? А благочестие? Но чувства паломника не вызывают сомнений, также нет оснований сомневаться и в том, что теперь обозначено (мы это обсудим). И остается лишь такая возможность: вспомнить Достоевского с его знаменитым «широк человек».

Великий итальянский художник Караваджо написал одну из лучших своих работ — «Смерть Марии (Успение)» — вскоре по совершении им убийства. Наш соотечественник Николай Гумилев был белой вороной в серебряном веке (монархист, православный), но в отношениях с женщинами он белой вороной не был.

Конечно, для православных верующих, почитающих Царскую Семью, было бы только отрадным узнать, что Г.Е. может быть обелен — точно также как Государыня или ее подруга А.А. Вырубова-Танеева. Но это, увы, невозможно.

Не обелить

Никакой человек не умещается в рамки представлений о нем и его оценок, как жизнь не умещается в рамки ее осмыслений. Вспомним центральную фигуру (человек у позорного столба) на иконе Страшного Суда. Это милосердный блудник: рай не может принять его как блудника, а для ада неприемлемо его милосердие. К сожалению, не зря о том речь.

Константин Иванович Глобачев, начальник Петроградского охранного отделения в 1915-1917 гг., в своей книге «Правда о русской революции», дает описание разврата, царившего в квартире Распутина на Гороховой ул. (стр. 81): «Список лиц, посещавших Распутина по тем или другим причинам, был очень велик. Кроме того, были и завсегдатаи, так сказать, друзья его, состав которых менялся в зависимости от личных симпатий Распутина в данный момент. Наиболее преданными его друзьями были женщины, - дамы-почитательницы, которые верили в него как в святого. Многие из них были с ним в близких, интимных отношениях, а другие еще только добивались этой чести <…> Не думаю, чтобы он отдавал предпочтение той или другой из его почитательниц; искренней любви ни к одной из его многочисленных любовниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата. Часто, не довольствуясь окружавшим его добровольным гаремом, он пользовался обыкновенными уличными проститутками. Женщин, с которыми у него было близкой связи, он старался привлечь на свою сторону лаской и исключительной способностью влиять на их душу, чтобы создать себе в их глазах ореол святости и слепой веры в себя».

Такое же описание мы встречаем у Веры Ивановны Барковой, в ее показаниях следователю Николаю Соколову, данных в Париже в августе 1920 г. Обратимся к отрывку из ее показаний, но вначале коротко скажем о В.И. Барковой. Ее девичья фамилия — Манасевич-Мануйлова, по отцу, Ивану Федоровичу, одной из темных личностей в окружении Распутина. В августе 1916 г. И.Ф. Манасевича-Мануйлова посадили в тюрьму, близким же хотелось добиться его освобождения под залог или на поруки. Дочь надеялась на помощь Распутина, и тот обещал помочь. Время шло, отца не освобождали, и Вера Ивановна стала бывать на квартире «старца» буквально каждый день, оставаясь порой и ночевать — это продолжалось полтора месяца, и следователю сказано было так: «Что делалось в это время на квартире Распутина, я за это время насмотрелась».

Сотни людей ежедневно обращались к Григорию Ефимовичу за помощью. Далее приведем пространный отрывок: «Он всех принимал и всем обещал. В деньгах он никому не отказывал: вынимал из кармана и давал. Сам он вел образ жизни простой: стол у него был совсем скромный. Но пил он очень много, и часто за это время я видела его пьяным. Окружен он был группой его поклонниц, с которыми он находился в связи. Проделывал он свое дело с ними совершенно открыто, нимало не стесняясь. Он «щупал» их и вообще всех женщин, которые допускались до его столовой или кабинета, и когда он или они этого хотели, вел их при всех тут же к себе в кабинет и делал свое дело. Пьяный он чаще сам приставал к ним, когда он был трезв, чаще инициатива исходила от них. Иногда он отказывал им в их притязаниях и определенно заявлял: «Не хочу». <…> Часто я слышала его рассуждения, представлявшие какую-то смесь религиозной темы и разврата: он сидел и поучал своих поклонниц: «Ты думаешь, я тебя оскверняю? Я тебя не оскверняю, а очищаю» <…> Он был человек весьма умный, весьма проницательный. Человека, который в известный момент был перед ним, он быстро схватывал, скоро понимал. Бывало, слышишь фразы: «Ты чего смеешься? Самой плакать хочется, а ты смеешься?». Вместе с тем он был самый настоящий мужик, неотесанный, неряшливый, весьма некрасивый, прямо урод. Самое выдающееся его качество — его речь, простая, но образная мужичья речь. <…> Очень часто, когда я бывала у Распутина, он разговаривал по телефону с Государыней. Из его фраз можно было понять, что он ее успокаивал, утешал, упоминая всегда имя Бога, или же говорил ей, когда он к ней приедет» («Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах ХVIII-XX». Т.VIII, Москва 1998, стр.218-219).

Согласитесь, приведенный отрывок выглядит как простой правдивый рассказ. Да и после того, как отца ее расстреляли (ЧК; в 1918 г.), после многих мытарств, в эмиграции, при молодости лет (в 1920 г. Барковой было 25 лет), при отсутствии какой-либо общественной или политической деятельности, у Веры Ивановны не могло быть никакой мотивации очернять Распутина, клеветать на него. К тому ж на очернение не похоже. Тут живое свидетельство той самой, не укладывающейся в сознании, «широты».

Итак, мы видим два единодушных описания (проще всего назвать) «гарема» в квартире Распутина у совершенно не зависимых друг от друга Глобачева и Барковой.

Две загадки Алексея Варламова

Оставив второй вопрос на усмотрение автора, заметим по поводу первого. Поскольку, очевидно, роман получился (небезупречный, но, во многих отношениях, достойный внимания), то, значит, были такие материалы!

Подвиг верности

Петербургский журналист Глеб Сташков назвал свою книгу, вышедшую перед 100-летием Великой войны: «Августейший бунт» (СПб 2013) — в ней, на множестве живых, выразительных примеров, показано, в какой степени неверен был Дом Романовых главе этого Дома накануне весны 1917 г. «Августейшее противостояние» имело место. Государыня знала о царившей неприязни в отношении к ней, но глубины и серьезности оной подозревать не могла.

«Распутин, Распутин» — не сходило с досужих уст. Они могли бы не быть «досужими», если бы кто (Елизавета Федоровна, прежде всего) догадался противостать клевете, не поддаваться «общественному мнению», не верить хотя бы абсолютно абсурдному (вроде того, что Г.Е. купал царских дочерей перед сном), не верить в «хлыстовство» Распутина, но, сохраняя в себе монархическое начало, предоставить Царской Чете право принимать, кого хотят, доверять, кому хотят. Увы, это было давно уже разрушено, и престиж Династии катастрофически падал.

По совершении «патриотического акта» (как называли убийство) шестнадцать человек — Романовых — подписали письмо Царю в защиту Дмитрия Павловича. Государь напомнил, что убивать никому не позволено, и завершил ответ словами: «Удивляюсь вашему обращению ко мне». От Царицы ждали истерик, срыва, а для нее было только горе, горе и горе. Она писала мужу (так просто!) «… как хотелось бы услышать его (Распутина) спокойный голос…». Только верности и можно было ждать от нее.

С одной стороны — бесчеловечная солидарность (считать убийство Распутина благодеянием для России; друг друга поздравляли с ним как с Пасхой), а с другой — только верность.

Заключение

То реально неприглядное в отношении Григория Ефимовича, с чем имели мы случай познакомиться, относится сугубо к личной жизни его. Не будь показаний Барковой, мы могли бы отнестись с недоверием к воспоминаниям Глобачева (счесть их намеренными выдумками филеров) и держаться того соображения, что Бог не станет позорить своего молитвенника. К слову, Бэттс обращает внимание читателя, как уменьшается молитвенная помощь Распутина к концу его жизни. Почему же Тот, Кто «любит праведники», не отвергал молений грешника? «Мои мысли — не ваши мысли, ни ваши пути — пути Мои, говорит Господь» — (Кн. пророка Исайи, 55. 8).

На мой взгляд, для нас главное – то, что относится к Царской Чете. А они имели право доверять своему Другу всецело. 

Что же касается самого Григория Ефимовича, то, зная «широту» по самим себе, возьмемся ли судить его? Венец его жизни – мученический, и ничто не мешает надеяться, что он принят был там, где «Правда во веки».