Синие ирисы в пойме Клязьмы. Памяти профессора, заслуженного геолога России Владимира Филатова
Меня позвали. Около раскидистого дерева лимона в вестибюле Музея природы Владимиро-Суздальского музея-заповедника, давно всеми почему-то называемом «предбанником», стоял импозантный, стройный, с окладистой белой бородой человек с коричневым дипломатом. За пластиковыми переплётами музейных окон неслась февральская вьюга 2011 года, белый сдобный снег лепился на лохматые кедры, украшавшие музейный двор, и тут же таял в раскисших от оттепели свинцовых лужах.
— Здравствуйте, - человек слегка согнул стройный гренадерский стан, протянув сухую и крепкую длань с сильными длинными пальцами. — А я к вам в музей. Разрешите представиться: Владимир Викторович Филатов. У вас есть геологический раздел?
Такой у нас был. Я собрал его в 2008 году и с благоговением провёл нового гостя в маленький «закуток», освещенный ярко, как-то по больничному, лампами дневного света. Под этими вечно мерцающими светильниками у витрин с лежащими там окаменелостями, муляжами и пермским ожелезненным песчаником, среди выписанных на стене лабиринтодонта, архозавра, дицинодонта, прозрачного моря каменноугольного периода и унылых ледниковых равнин, новый знакомый заметно оживился. Владимир Викторович с проворством фокусника распахнул принесённый с собой потёртый дипломат уже прошлого века и, щёлкнув хромированными замками, извлёк тёмный шлифованный камень.
— Посмотрите! Ранний протерозой! Фундамент Русской платформы, глубочайшее бурение, возраст 1,6 миллиарда лет.
«Профессор», — подумал я, рассматривая чёрную, плотную и тяжёлую, отшлифованную до зеркального блеска горную породу. Что-то невиданное даже в давно оконченном институте. Явление позапрошлого века — это точно. Какой-то оживший портрет классиков географии и геологии с институтских аудиторных стен, борода, костюм, проницательный взгляд.
— Да, хорошо, хорошо… И реконструкции есть, и слои представлены, но развивать можно и должно, — заявил он, быстро повернувшись вполоборота и держа руки за осанистой спиной. — Окаменевшие кораллы, брахиоподы, аммониты… Ну хорошо, хорошо. А вы знаете, Денис Викторович, у нас на Урале, я долго жил и работал в Екатеринбурге, есть музей камнерезного искусства Урала, и есть один хороший мой товарищ Дмитрий Клеймёнов — большой, надо вам сказать, специалист-палеонтолог.
— Может, чаю? — осторожно спросил я в конце осмотра, и мы прошли в музейные кулуары. Там нас встретил создатель владимирского Музея природы Виктор Антонович Сербин и сразу спросил:
— Как настроение, вы где преподаёте? — и, не дожидаясь ответа: — Стол? Мяса? Дичи? «Пять капель»?
Владимир Викторович, отвесив изящный полупоклон, согласился, тем более метель на улице сменилась каким-то зимним дождём с секущим, словно битое стекло, льдистым снегом.
— Дичь? А какая такая дичь?
— Мясо дикого кабана! — торжественно произнёс Виктор Сербин.
— Да что вы! Батюшки мои! — изумился гость.
С тех пор он стал бывать у нас часто. Преподавал Владимир Викторович в Политехническом институте города Владимира, заходил обычно после лекций. Не хочется писать о нём штампами: редкий интеллигент, порода, такт, доброта, общительность — всё это было в нём, как говорят, в избытке. Хочется писать о нём живым словом.
Откинувшись на спинку стула и проницательно блестя глазами, гость рассказывал об Урале, горщиках, рудознатцах, уральской промышленности, истории Урала, подземных кладезях самоцветов с упоением тонкого знатока и поэта. Иногда я задавал вопросы, и на мои догадки он отвечал неизменно и одобрительно: «совершенно верно». Незаметно разговор переходил на геологов — уроженцах Владимирского края. Мы знали только Ивана Михайловича Губкина — «отца нефтяной геологии СССР». Профессор же извлекал из памяти имена Никиты Петровича Бахорева, Владимира Александровича Кондрашова, Станислава Александровича Мамаева, Николая Павловича Хераскова. До тонкостей зная их научные труды, быт, семьи, репрессии и преподавательскую работу. Он приносил архивные и библиотечные материалы о них, намереваясь провести выставку. Искренне возмущался по поводу не очень удачной, «нечитабельной», с ошибками, мемориальной доски на Доме офицеров города Владимира, где в пристроенном здании гимназии до революции обучались некоторые из этих ученых:
— Ну смех же! Буковки маленькие, с плохой высечкой в камне, да и в инициалах ошибки!
Выставку о владимирских геологах высокое музейное начальство тогда делать запретило, его лекции в музее - также. Я с горечью думал, что профессор обидится и навсегда исчезнет из нашей жизни, но он был не обидчив и умел колко посмеяться над любой ситуацией, не признавая властных и чиновничьих авторитетов. Для него авторитетами были только подвижники науки, дружба и семья.
Однажды, рассматривая музейное собрание минералов, закупленное Владимиро-Суздальским музеем-заповедником в 1980-е годы у треста «Урал самоцветы», профессор воскликнул:
— Так, тут же много выставок можно провести! Прекрасный, прекрасный материал! Денис Викторович, а давайте?!.
Пригласили владимирского коллекционера минералов Андрея Горшкова, который предоставил и свои материалы. Первую выставку мы назвали «Мир камня», потом были «Живопись в камне», «Каменная книга», «Когда камень цветёт». На открытиях профессор появлялся неизменно подтянутым и каким-то торжественным, с изящным знаком «Заслуженный геолог» на лацкане пиджака, говоря о мире минералов и горных пород открыто, ярко и образно. Был он и заслуженным работником высшего образования, но этого знака я никогда на пиджаке не видел.
Быт и магазины, покупки, мебель, ремонты, переезды и носильные вещи его решительно не интересовали, этим занималась жена Любовь Яковлевна. Профессор любил русскую классическую литературу, сам писал стихи, называя их почему-то «графоманками». На свои дни рождения и праздники, когда мы собирались за столом, он обычно посвящал кому-то из нас очередной торжественный стих. Как-то я поинтересовался:
— Владимир Викторович, а ведь в Екатеринбурге жил поэт Борис Рыжий, его ещё называют «Уральским Бродским».
— Учился он у меня, — грустно отозвался Владимир Викторович, — студент слабый, рано женился, ребёнок родился, оставили его при кафедре по протекции отца-преподавателя. Иду раз по улице, а он — навстречу. Зашёл этот Рыжий в большую лужу и оттуда говорит мне с поклоном, прижав руку к груди: «Здрааавввстеееее». Выпивши, видимо, был… Ну что это, Денис Викторович? Несерьёзность и постыдное обезьянство!
Живя в загородном районе города Владимира, профессор обошёл всю пойму Клязьмы в городской черте. Он восторгался заречными видами древних соборов, таинственными тёмными затонами реки, узкими каёмками песчаных берегов со слюдянисто поблёскивающими песками, заливными лугами и всей обширной поймой. Наблюдал уток, чаек, куликов, уровни весенних разливов и как-то, придя в музей, сообщил:
— Представляете, вчера гулял в пойме, а она покрылась голубыми ирисами!
— Не может быть, это же ирис сибирский, Красная Книга области!
— Да нет, цветёт в пригороде, на клязьминских лугах, и его много. Завтра День России, 12 июня, выходной. Хотите со мной? Идёмте!
В тумане раннего утра мы были в пойме, едва уловимый аромат цветов витал над лугами, синих ирисов было действительно много. Корявые, кряжистые дубы и изящные цветы, росный туман, скрывавший пейзаж и город на холмах, рождали потаённое чувство умиротворения и восторга от этой омытой росой земли. Молодое лето, думалось, будет долгим, а встающее, подсушивающее росу солнце обещало новые радости этого неповторимого дня.
— А ведь на фресках крито-микенской цивилизации тоже много веков назад написали ирисы, — сказал я.
— Совершенно верно, — ответил профессор, прихлёбывая ароматный чай из кружки.
— Эх, ухи бы!, — мечтал я дальше. — А что нам мешает купить речной крупной рыбы и прийти сюда вновь с котелком и топориком? Ловить тоже попробуем, но это ведь время и удача, а тут всё быстрее и проще?
— Конечно! Ничего, совершенно ничего не мешает, — отозвался он.
С тех пор это стало нашей традицией, мы собирались в середине июня музейным коллективом и, купив на рынке рыбы, шли в заречную пойму. Там нас встречал чудесный старик в берете. Владимир Викторович уже сделал запас дров из веток, притащенных половодьем и пахнувших речной сыростью, откуда-то принёс бутыль чистейшей воды, из найденных почерневших досок сколотил лавочку, купил хлеба, лука, картофеля. Во всех его действиях и движениях чувствовалась сноровистая привычка дальних геологических разведок. Трещал костёр, комары липли к лицу и рукам, над вечерней рощей с затихающими песнями зябликов и пеночек-теньковок в сторону реки проплывали в небе розовые от садящегося солнца чайки, уха клокотала в котелке.
Часто он исчезал в поездках. То Урал, где защита очередной диссертации, то заграничные поездки: Великобритания, Испания, Ирландия, Испания, Австрия, Германия, Финляндия, Норвегия, Швеция, то наша Россия — Сахалин, Калининград, Камчатка, Карелия, Волга. Там он посещал музеи, осматривал геологические обнажения, собирал горные породы и минералы, делая немыслимое количество фотографий. Возвратившись из поездки и собрав нас, щедро демонстрировал фотографии, минералы и горные породы, а иногда и читал лекцию. Писал статьи в «Науку и жизнь», во владимирский альманах «Старая столица». Появляясь из очередной долгой отлучки, он обычно приветствовал:
— Я пока жив, здравствуйте!
Это было весёлым приветствием, лёгкой шуткой, о трагическом значении которой никто тогда даже и не задумывался…
Занемог он неожиданно, но совершенно не придал этому никакого значения, в больнице даже написал расписку, что согласен на выписку. Затем тяжёлая операция. Похудев и ослабев, он продолжал писать статьи и стихи, читал лекции, внутренне сопротивляясь свалившемуся на него несчастью. Было у него некое ироничное отношение к своему уходу, он явил перед смертью твёрдость, достойную стоика и философа. Бороды уже не было, но держался он подчёркнуто бодро и прямо. Помню последний день нашей встречи с ним: он принёс в музей написанные им книги по истории горного дела Урала, геомагнетизму. Сказал слегка ослабшим, потерявшим тембр голосом:
— Ну что, Денис, дело-то идёт, очевидно, к концу? Я знаю, вы не выбросите… Куда бы ещё пристроить Большую советскую энциклопедию 20-х годов? Областная библиотека отказалась, эх, зря-зря!
Я пытался возразить, что, может, и не надо никуда ничего пристраивать, что выглядит он крепким, что тяжёлую кладь книг до музея притащил на автобусе из Загородного парка, что худее не стал, да и ирисы через два с половиной месяца должны появиться! Больше мы его никогда не видели…
Уже потом был поминальный стол в его светлой и чистой комнате. Обратная дорога через пригородный сосняк, автобус, в распахнутые окна которого летел тёплый ветер ранней весны, и его часы на руке, переданные мне от него «на память» за поминальным столом.
За окнами автобуса мелькала весенняя пойма: свалявшиеся бурьяны, маленькие придорожные озерца со взлохмаченной ветровой рябью поверхностью воды, рано набиравшие пушистый жёлтый цвет ивовые кусты, качавшиеся под порывами ветра, и та луговина, где под войлоками прошлогодней травы пока спали чутким сном так любимые им синие ирисы…
Мнение автора может не совпадать с мнением редакции