Дмитрий Петров о том, почему лидера "шестидесятников" любят и читают до сих пор
Мое поколение называли "поколением, лишенным прозаиков". Это не совсем так. Но и впрямь в пору моего взросления, в 70-80-х годах, многие авторы – Войнович, Владимов, Гладилин, Некрасов, Максимов, Марамзин и другие покинули СССР. Их тексты были под запретом. Был запрещен и Аксенов. Но любим мы его не за это.
…2015 год. Компания веселых людей составляет 12 томов "Истории глазами "Крокодила". ХХ век". "Крокодил" – это такой советский сатирический журнал. Туда пишут Зощенко, Ильф и Петров, Маршак, Катаев, Олеша и другие. Рисуют Дени, Моор, Кукрыниксы и прочие. Бичуют Запад, пережитки и пороки.
70 лет жизни мира в версии "Крокодила" выглядят странно. Взять хоть СССР…
Воры, хапуги, чинуши. Жилья нет, зерно гниет, дороги тонут. Везде прогулы, пьянка, брак, аморалка и бардак. Молодежь обожает вражью моду и тлетворный рок-н-ролл. Рисуют черте-что. Пишут сито-решето. Снимают чушь. И тут же – все наоборот: чистые и светлые лица современников, что в общем порыве идут в коммунизм. Планы партии – в жизнь! Пионер всегда готов как Гагарин и Титов! И на Марсе будут яблони цвести. Из всего этого я собираю тома серии "Люди". И вдруг – находка: на картинке – герои популярнейших фильма и книги 60-х: некто в шкуре с бобиной киноленты "Человек ниоткуда" и юнец в узких брючках, острых туфлях с бородкой и кейсом с надписью: "Звездный билет".
– Вы откуда? – спрашивает тот, что в туфлях. – Ниоткуда, – отвечает тот, что в шкуре. – А вы куда? – Никуда.
Это карикатура на книгу прозаика Василия Аксенова и на него самого – сына "врагов народа", чей отец "загорал" в Инте, а мать - в Магадане. Того, что явился в литературу почти ниоткуда – из Казани, тогдашней провинциальной тьмутаракани. И явно идет "туда – не знаю куда".
Он уже издал пару рассказов и повесть "Коллеги". Но "Звездный билет" в 6-м и 7-м номерах журнала "Юность" за 1961 – его пропуск в мир звезд.
История про то, как вчерашние школьники – три "старика" и "прелестная девица современной конструкции" – решают стать большими. И – валят. В Таллин. Где ждут их приключения и скорое взросление…
Книга сносит крышу подросткам. Если первый текст исповедальной прозы – "Хроника времен Виктора Подгурского" Анатолия Гладилина – ведет их "в тихо осыпающийся сад", то "Билет" – немного дальше. Кого – в Свияжск с грузом затоваренной бочкотары. Кого – в Талый за апельсинами из Марокко. Кого – к Шикотану на сайру. А кого через Нью-Йорк и Нагасаки в Большие Эмпиреи. И про них, и про других напишет Аксенов – герой своего поколения. Тот самый "конечно, Вася, ну кто его не знает! Вася – стиляга из Москвы".
Песенка не врет. Он, хоть и родился на Волге, а учился в Магадане и Питере, с конца 50-х – москвич. Здесь врач-пульманолог Аксенов станет знаменитым писателем и "лидером шестидесятников". Здесь создаст немало отличных вещей. Отсюда уедет на Запад. И это устроит ему Москва; частью – ее застойная бюрократия, не мыслящая литературу без цензуры; частью – элитная тусовка 50-х. Это она, судя по книге "В поисках грустного бэби", задолго до отлета закажет ему билет в Нью-Йорк.
В 1952-м юный студент-медик попадет в столичный "высший свет" – в тусовку стиляг, отпрысков боссов из ЦК и МИДа. Не веря глазам, он увидит штатовскую радиолу на двенадцать дисков. Бинг Кросби, Нат Кинг Кол, Луи Армстронг – выбирай, танцуй!
Он пригласит девушку. А та, танцуя, спросит страшное: – Вы любите Соединенные Штаты Америки?
Он что-то промычит, не умея признаться. Ведь в каждых новых "Известиях" – злые глаза дяди Сэма, его кровавые ручищи, зловещие пушки Пентагона.
– А я люблю Соединенные Штаты Америки! – шепчет с вызовом девушка, подняв кукольное личико. – Ненавижу Советский Союз и обожаю Америку! И идет танцевать с другим.
А он учится говорить и писать то, что чувствует и хочет. Шаг за шагом. И видит ту же картинку, что и я. Под рубрикой "Среди никудышных". Обычное дело – высмеивать популярные фильмы и звать "никудышными" тексты, что дают читать на ночь. Так и говорят: "даю на ночь, завтра жду". Так будет с его "Рандеву". И с "На полпути к Луне". Не говоря уж о текстах, не имеющих шансов выйти в СССР.
Скажем – о романе "Ожог". Книге, которую он считает главной. И в которую вписывает свою мечту о свободе. Впрочем, ее читают и здесь. Поэт Анатолий Найман вспоминает, как Василий, умыкнув у мужа – советского кинодеятеля Романа Кармена – жену Майю, привозит рукопись к нему в Эстонию в холщевой суме. Найман читает и думает: везет мужику – и такая женщина у него, и такой роман. Читают и чекисты. Приходят, говорят: вы написали яркую антисоветскую вещь, и если издадите ее на Западе, мы вам здесь кислород перекроем.
– Говно, – скажет о романе Бродский; замедлит его выход и тем отчасти спровоцирует ярчайший проект самиздата – альманах "МетрОполь". Аксенов, отчаявшись увидеть "Ожог" напечатанным, решит: терять нечего. И поддержит, а там и возглавит затею Виктора Ерофеева и Евгения Попова – вольный сборник текстов разных авторов – от матерых Вознесенского и Высоцкого до юного Петра Кожевникова.
Начальство зычно заклеймит "МетрОполь" "порнографией духа". Ерофеева и Попова исключат из Союза писателей. Поэты Липкин и Лиснянская выйдут сами. Аксенов вернет членский билет. Авторов альманаха протащат через унижения, увольнения и запреты. История "МетрОполя" станет основой романа "Скажи изюм". Не забудет ее Аксенов и в "Таинственной страсти", изданной уже после его кончины.
Кстати, слова "таинственная страсть" – это фрагмент стиха Беллы Ахмадулиной, известного как песня из фильма "С легким паром": "По улице моей который год звучат шаги – мои друзья уходят…"? Это он. Но в песне нет этих слов:
…Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх вас, беззащитных, среди этой ночи. К предательству таинственная страсть, друзья мои, туманит ваши очи…
У метропольцев обошлось без предательств. Но мало ли измен переживут они в своей жизни? Ведь и Бродский с Аксеновым тоже друзья…
Спустя годы Василий Павлович напишет, что уехал спасать свою главную книгу. И спасет – "Ожог" выйдет на русском в знаменитом "Ардис", на английском – в "Рэндом Хаусе".
Но власти "выдавят" его из страны не за этим, а, как им кажется, чтоб обречь на молчание. А на самом деле – на работу в университете Джордж Мэйсон и ряде других видных школ, плюс – на новые книги. "Остров Крым", "Скажи изюм", "Желток яйца", "Бумажный пейзаж", "Новый сладостный стиль", "Кесарево свечение", первые части "Московской саги" он пишет и почти все издает в Штатах. Как и "Бочкотару", где сноски объемом превосходят текст.
И, выступая по "Голосу Америки" и "Свободе", наблюдает перестройку. И – не верит. А считает ходом партийцев и спецслужб с целью модернизации системы.
Об этом он и ряд деятелей культуры зарубежья – Владимир Буковский, Эдуард Кузнецов, Юрий Любимов, Владимир Максимов, Эрнст Неизвестный, Юрий Орлов, Леонид Плющ, Александр и Ольга Зиновьевы – пишут в статье, что в марте 1987 выходит в "Нью-Йорк Таймc", "Фигаро" и других газетах. Они спрашивают: что происходит – "исторический поворот… конец угнетения и нищеты в Советском Союзе" или "короткая "оттепель", тактический отход перед новым наступлением, как выразился Ленин в 1921-м?" Текст выходит в "Московских новостях", а события показывают: да – поворот. Хотя никто не знает, сколько виражей ждет Россию на этом пути…
В Москве Аксенова ждет триумф и новая русская литературная жизнь. Выходят книги – пятитомник, "Вольтерьянцы и вольтерьянки", "Москва-ква-ква", "Редкие земли" и другие. По "Московской саге" Дмитрий Борщевский снимает сериал. "Московские новости публикуют". Тексты собирают в сборники. В Казани проходит "Аксенов фест". Мастер числит себя байронитом, получает "Русского букера", возглавляет жюри, мечтает о "Нобеле", и…
Теряет сознание за рулем на пути к любимой. Инсульт и много месяцев комы. 6 июля 2009 года славный русский байронит ХХ века Василий Аксенов оставляет наш мир.
А мы его чтим и читаем. Повторяя за героем "Ожога", а значит – и за автором: "Свобода… Свобода, она каждому нужна".