Александр Лапин: «Каждый сам решает, кем ему быть – овощем или творцом»
Писатель на перекличке времён
Издательство «Вече» выпустило в свет четырёхтомный эпос Александра Лапина «Руссиада», в который вошли самые значимые произведения, созданные писателем на протяжении последних пятнадцати лет. Сага «Русский крест», романы «Святые грешники», «Крымский мост» и «Копьё Пересвета», а также сборник «Книга живых» составили цикл, охватывающий события с 70‑х годов прошлого века и до наших дней. «ЛГ» встретилась с писателем, чтобы поговорить о путеводных книгах и закономерностях исторического романа, литературных авторитетах, искусственном интеллекте и религии творчества, которая может стать спасением для человечества. Одним словом, о перекличке времён, свидетелями которой мы все и являемся.
– Александр Алексеевич, какие книги сопровождают вас по жизни?
– В детстве очень любил повесть Ивана Багмута «Счастливый день суворовца Криничного»: был период, когда я мечтал о военной службе, собирался поступать в суворовское училище. Лет в четырнадцать открыл для себя «Красное и чёрное» Стендаля. Жюльен Сорель произвёл на меня очень сильное впечатление, как, наверное, на всех, кто в подростковом возрасте мечтает пробиться в жизни. Как и он, я родом из села, из очень бедной семьи. В тридцать был потрясён «Тихим Доном» Шолохова и решил, что это и есть образец для писателя: он писал о жизни правду, и мне хотелось так же. Раз двадцать перечитывал «Войну и мир». В первый раз взялся за неё в пятом классе. Читал только описания сражений, остальное пропускал. С каждым следующим прочтением добавлял какие-то сюжетные линии, пока не составил для себя полную картину. А с некоторого времени перечитываю только философские рассуждения Толстого и мысленно с ним спорю.
– Вероятно, по поводу непротивления злу насилием?
– Совершенно верно! Эта его теория нанесла гигантский ущерб духовному состоянию нашего народа. В своё время она была очень популярна. Людей, поверивших в красивую идею, было много, но они потерпели поражение. Это ведь только на бумаге всё гладко: великодушный русский народ, готовый первому встречному последнюю рубашку отдать и всемирной своей душой обнимающий всех живущих на земле. К чему такое поведение приводит на практике, мы не раз наблюдали в нашей истории, включая и относительно недавние события. Думаю, если бы Лев Николаевич дожил до революции 1917 года, он бы пересмотрел свои взгляды.
– Но он не дожил, а ведь любой человек, даже гениально одарённый, в первую очередь опирается на собственный опыт.
– Но с гения спрос иной. К примеру, Толстой первым окрестил императора Николая I Палкиным. Впоследствии эта характеристика перекочевала в учебники истории и утвердилась в общественном сознании: Толстой сказал, значит, так и есть. Между тем Николай Павлович очень много сделал для России. Не зря же сейчас меняется точка зрения на его роль в подавлении восстания декабристов, 200‑летие которого мы отмечали в прошлом году. Давайте честно: что должен делать глава государства, видя, как заговорщики собираются это государство разнести в щепки, ввергнув страну в хаос?
– Русская история полна противоречий…
– …и тем не менее я убеждён, что оценивать вклад той или иной личности в историю нашего государства нужно не только по военным победам, расширению границ или развитию экономики, но и по тому влиянию, которое она оказала на духовную жизнь народа. В минувшем году в Вологде поставили памятник Ивану Грозному. На мой взгляд, очень спорное решение. На монументе 1000‑летия Руси, между прочим, его фигуры нет. Иван IV немало сделал для страны, но ущерб, нанесённый его правлением национальному менталитету, на мой взгляд, невосполним. Мы, как народ, именно с той поры и ощущаем глубинный ужас перед государством, видя в нём бездушную машину, готовую разметать твою жизнь и жизнь твоих близких. И это чувство столетиями передаётся следующим поколениям на генетическом уровне. Царь олицетворяет собой закон, а правление Грозного – эпоха беззакония, которое и подорвало саму основу уважения к государству. И в последующие времена случались такие периоды, что только закрепляло подспудный страх. Простой пример – на чём сегодня играют телефонные мошенники, звоня от имени ФСБ, МВД и прочих госструктур? На страхе. И голову теряют не только затурканные жизнью пенсионеры, но и вполне нестарые люди, неглупые и образованные, считающие себя вполне современными!
– О важности знания и понимания отечественной истории сегодня говорят на самых разных уровнях, начиная с президента и заканчивая школьными учителями. Совершенствуются учебники для школ и вузов, и это хорошо. Но взрослых людей за учебники не усадишь. И как им быть?
– Читать хорошие исторические романы! Вальтер Скотт заставил весь мир заинтересоваться историей Англии и Шотландии, то же самое сделал Дюма для Франции. Проживи Пушкин дольше, думаю, и его мы ценили бы больше всего именно как исторического писателя. Предпосылкой к этому можно рассматривать не только «Историю Пугачёва», но и «Капитанскую дочку», и «Арапа Петра Великого». Увлекательно написанный исторический роман пробуждает интерес к соответствующей эпохе и вдохновляет человека на изучение более обстоятельной литературы.
– Согласна, но далеко не все художественные произведения написаны на уровне не то что Пушкина и Вальтера Скотта, но хотя бы Дюма, который, как известно, с историческими фактами обращался достаточно вольно. Как далеко могут разойтись в историческом романе факт и вымысел?
– Я убеждён: если используешь в сюжете исторические факты, каждый должен проверяться и перепроверяться очень тщательно. Литературное искажение имеет непредсказуемые последствия. Взять хотя бы знаменитое пушкинское «и мальчики кровавые в глазах». Гений делает небывшее более реальным, чем то, что происходило на самом деле. Неслучайно всё-таки Николай I далеко не сразу разрешил печатать «Бориса Годунова». Заключение самой первой следственной комиссии по делу гибели царевича Дмитрия никаких фактов причастности к ней Годунова не обнаружило. Я специально изучал этот вопрос, когда работал над романом «Копьё Пересвета». Это уже потом, когда тогдашней политической элите надо было во что бы то ни стало очернить Годунова, было переписано заключение.
– Писатель должен знать историю лучше самих историков?
– Я бы сказал, что он должен уметь анализировать информацию из разных источников. Сопоставлять, сравнивать, чтобы понять, почему то или иное событие было зафиксировано именно так. Когда-то было нормальным писать об исторических событиях с большого расстояния, черпая сведения из документов, архивов и трудов историков, мемуаров современников. Писатель был вынужден полагаться на суждения других людей. А они по каким-то причинам могут быть не совсем достоверны, а то и вовсе ложны. Не говоря уже о том, что автор всегда интерпретирует полученную информацию, исходя из собственного жизненного опыта и мировоззрения.
– Сегодня мы сами живём в гуще исторических событий. Поспевает ли за ними литература?
– Говорить о литературе в целом мне кажется неправильным. Рассматривать можно только творчество и позицию конкретного писателя. С моей точки зрения, времени на раскачку у нас нет. Жизнь разворачивается столь стремительно, что нужно успеть зафиксировать её во всём многообразии и противоречии, хотя бы для того, чтобы потомки понимали, как мы жили, что думали, о чём мечтали, чего страшились, во что верили. И делать это надо быстро, пока последующие события не наложили свой отпечаток на нашу память и сегодняшнее мироощущение. Давайте будем честны: исторические события, как правило, интерпретируются в контексте сегодняшних реалий. При Романовых историю страны рассматривали под одним углом, при большевиках – под другим, в 90‑е – под третьим и так далее. Нам, можно сказать, повезло: сегодня появилась возможность восстановить историческую преемственность.
– Эту задачу вы перед собой и ставили, когда почти пятнадцать лет назад взялись за «Утерянный рай» – первый роман будущего «Русского креста»?
– Мне хотелось рассказать правду о нашем поколении и времени, в котором мы жили. Всё шло от личного ощущения – у нас были удивительно счастливые детство и юность, а значит, стоило рассказать о том, как мы замечательно жили, как дружили, влюблялись, мечтали. История складывалась типичная: многие читатели говорили, что это и о них тоже. Так получилось, что наше поколение всегда находилось на острие исторических событий – и в перестройку, и в 90‑е, которые многими воспринимаются как безвременье. Мол, все только пили, воровали и разбойничали. Но это же не так – мы не просто жили, но боролись за выживание и строили новую жизнь, в том числе и бизнес, ещё не понимая, что должно получиться в результате. И сами менялись, понимая, что прежними никогда уже не будем. Мне было очень интересно проанализировать этот процесс. Кто-то же должен рассказать о том, как это было. Почему не я?
– Писательство в глазах молодых всегда выглядит очень заманчиво. Многие начинают, но далеко не у каждого получается состояться. Почему?
– Человек, поступающий на журфак и уж тем более в Литературный институт, нисколько не сомневается, что вот у него точно получится написать нетленку. Впрочем, в любой профессии на первых порах кажется, что тебе всё по плечу. А потом начинаются утомительная борьба за карьеру и изматывающая погоня за заработками, перемежающаяся творческими кризисами, и нетленка откладывается на потом, которое никогда не наступает.
– И почему же?
- Да настоящего желания нет. Было бы – человек бы всё отложил и принялся за работу. Писательское дело требует усидчивости и терпения. Вдохновение – дело десятое. Пахать надо. Я это понимал и всё, что хотел, сказал. И право читателя относиться к моему труду так, как он считает нужным.
– Когда вы завершили эпопею «Русский крест», мы с вами говорили о феномене романа-реки. «Руссиада» как целостное явление в это определение не вписывается. Что же в таком случае перед нами?
– Когда я только приступил к «Русскому кресту», стилистику его для себя определял как новый реализм. Повествование превращалось в полноводный поток, строго соблюдая сюжетную последовательность. Но чем дальше открывалась передо мной эта панорама, тем сильнее становилась уверенность, что в таком ключе выдержать дальше, после завершения этой поколенческой саги, будет невозможно. Изменилось время, а главное – люди. Сегодня читателей в режиме повествовательного потока уже не удержишь. Романы, вышедшие после завершения «Русского креста», строились иначе – как отдельные истории, связанные общими персонажами, которые можно было читать в любом порядке, даже не зная предыстории героев. «Руссиада» не замысливалась мною изначально, она складывалась по мере выхода отдельных романов. Можно сказать, это эпос, выстроенный в той внутренней логике, которой я следовал как автор. И сейчас она издана целиком для тех, кто хочет полностью понять мой замысел. От начала до конца.
– За пределами «Русского креста» вы нередко вплетали в повествование мистическую составляющую. Для чего она вам была нужна?
– Писатель не имеет права игнорировать актуальные веяния. Идти на поводу у них не должен, но обязан учитывать и извлекать из них всё, что может работать на его художественный замысел. Чем сложнее времена, тем сильнее интерес человека к паранормальному в любых его проявлениях. Эзотерика – поле чрезвычайно обширное. Через эту призму очень интересно изучать проблемы религиозно-нравственного порядка. Не зря же мировая история человечества знает немало эзотерических учений, оказавших очень сильное воздействие как на отдельные нации и народы, так и на весь ход мировой истории. Мне очень хотелось рассказать о том, как человечество развивается духовно, а для этого необходимо было погрузиться не только в глубины мировых религий, но и в тайны эзотерических учений.
– Завершив роман «Крымский мост», вы признались, что на этом поставите точку. Что подвигло на создание его логического продолжения – романа «Копьё Пересвета»?
– «Крымский мост» мне тогда казался правильным финалом большой работы. Но интуитивно я понимал, что впереди нас ожидают грандиозные события. Когда началась СВО, понял, что не написать следующую книгу не могу. СВО стала тем самым камешком, попавшим под колесницу Истории и заставившим её сменить привычное направление движения. Она переформатировала сознание миллионов людей, и надо было рассказать, как оно изменилось. Герой «Крымского моста» Олег Миров – собирательный образ предпринимателя, на котором во многом и держится наша экономика. Он вёл успешный бизнес с иностранными партнёрами, они ушли из России, и ему нужно было как-то спасать не только собственное дело, но и сотни своих сотрудников, за судьбы которых он взял на себя ответственность. Потому он и появился на страницах «Копья Пересвета», сменив не только фамилию…
– В обществе давно сложился мощный стереотип: бизнесмен думает только о своей выгоде, а вовсе не о людях. В ваших книгах предпринимательство имеет и другое лицо. Надеетесь сломать существующий образ?
– По крайней мере я сделал для этого всё, что было в моих силах. Я пришёл в бизнес в 90-х, когда нужно было спасать от краха родную газету «Комсомолку», в которой проработал много лет. Стереотип, о котором вы говорите, как раз в те времена и сложился: оборотистые дельцы разворовали государственную собственность и нажили на ней миллионы. Сегодня картина иная. Крупный бизнес несёт социальную нагрузку наравне с государством. Те, кто сейчас работает в малом и среднем бизнесе, становом хребте нашей экономики, никакого отношения к вакханалии 90‑х не имеют. Но главное, в предпринимательстве, как и в любом другом деле, сильный человек выстоит, сохранит совесть и человеческое достоинство, а слабый – слетит с катушек. В бизнесе выживают только те, кто обладает повышенной энергетикой, как говорил Гумилёв, люди длинной воли. И я видел свою задачу в том, чтобы показать таких людей.
– Вы давно разрабатываете в своих произведениях идею религии творчества. Как вы к ней пришли?
– Это был очень длинный путь, занявший не одно десятилетие. Через кризис среднего возраста проходит практически каждый. Мне было 38 лет, когда я почувствовал, что дошёл до точки – дальше двигаться некуда. По счастью, в руки попал роман Генрика Сенкевича «Камо грядеши». И меня, что называется, пробило – понял, что мне есть куда развиваться. Постепенно начал интересоваться духовной литературой: первое, что прочитал, – «Сын человеческий» Александра Меня. Через какое-то время наткнулся на книгу Сатпрема «Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания». А тут как раз 90‑е подлетели, и, чтобы выжить, надо было искать выходы из этой турбулентности. Когда мир рушится, надо хотя бы себя сохранить – начал заниматься йогой. Через какое-то время появилась возможность путешествовать, и я объехал практически все религиозные святыни. Итогом этого странствия стал роман «Святые грешники». Тогда и забрезжила мысль о том, что спасти человечество, упорно двигающееся по пути технического «прогресса» к самоуничтожению, может только религия творчества.
– Человек всё, что может, перекладывает на технику, чтобы не напрягаться, а вы про творчество, которое немыслимо без усилий!
– Личный выбор каждого – идти пешком или ехать на электросамокате, куховарить самому или заказывать готовую еду, читать серьёзную литературу или смотреть ролики в соцсетях. Теперь вот на ИИ пытаются взвалить мыслительные обязанности, чтобы и думать своей головой не надо было. Никакого варианта сохраниться как вид у нас нет – нас отовсюду вытесняет техника. Единственный способ – творить. Творчество ИИ не по зубам, он использует только то, что создано нами. Для большинства творчество ассоциируется с литературой или искусством, но воспитывать детей, растить сады и леса, строить космические корабли, реставрировать старую мебель – разве это не творчество? Каждый сам решает, кем ему быть – овощем или творцом. Только ты отвечаешь за то, чтобы реализовать собственное предназначение на этой планете.
- Работа над собой – тоже творчество. Многие бы и рады этим заняться, но не знают, с чего начать именно им. Если бы читатель пришёл за советом, что бы вы ему сказали?
– Наш мозг так устроен, что, если его не мотивировать, он ничего делать не будет, поскольку оптимальным для него является режим экономии энергии.
– Пока гром не грянет, мужик не перекрестится!
– Вот и нужно найти цель, ради которой ты готов прилагать немалые усилия для совершенствования себя. Меня всегда подгоняла необходимость выжить. А пока ищешь цель, читай хорошие книги. Это процесс сотворчества, ведь читатель пропускает через себя то, что вложено в произведение автором.
– А сами вы сейчас что читаете?
– В основном научную литературу. Хочу написать статью об Иване Ефремове, попробовать хотя бы подступиться к пониманию его феномена. Иван Антонович был уверен, что человечество должно пойти путём самосовершенствования. А мы заплутали, занялись совершенствованием машин. Выйдем ли когда-нибудь на предсказанную им дорогу – вот вопрос.
– «Руссиада» выходит к читателям. Думаю, они уже готовы задать вопрос, что дальше.
– К воплощённой в ней теме я точно не вернусь. Повторюсь: всё, что мог, я уже сказал.
– Трудно поверить, что у вас на письменном столе не лежат главы нового романа.
– Ваша правда, лежат. Но это уже скорее тренировка для ума, чтобы он мхом не зарос. Меня давно интересует фигура Симеона Бекбулатовича, одна из самых загадочных в нашей истории. Копаюсь в документах, сопоставляю источники, думаю. Пытаюсь вглядеться в давнее прошлое и понять, как оно сказывается на сегодняшнем дне, времена-то ведь перекликаются.
«ЛГ»-досье
Александр Лапин – русский писатель и публицист. Первая известность пришла к нему в годы работы спецкором газеты «Комсомольская правда» по Казахстану. Далее – переезд в Москву, где в короткий срок Александр Лапин прошёл путь от журналиста до одного из руководителей «Комсомолки». Многие из его публикаций были откровением для своего времени. В 2000 году Лапин снова резко меняет свой жизненный вектор, покидает столицу и уезжает в Воронеж, где начинает собственное издательское дело, активно участвует в общественной и политической жизни, не оставляя при этом писательства, которому он верен ещё с конца 1970‑х годов. Ряд его книг переведён и издан за рубежом. В настоящее время проживает в селе Сенное Воронежской области, занимается литературной деятельностью. Наиболее широко известен читателям роман А. Лапина «Русский крест» в шести книгах – сага о поколении, раскрывающая перипетии и повороты человеческих судеб в контексте исторических перемен конца XX – начала XXI века. А среди работ автора последних лет настоящим откровением явилась дилогия «Две жизни», которая открыла новую страницу в творческой биографии писателя и стала заметным литературным событием. Это масштабное полотно в жанре травелога «в пространстве, о времени и самом себе», где личный духовный поиск героя разворачивается на фоне острых событий сегодняшнего дня и сплетается с отголосками большой истории. Дилогия затрагивает и целый пласт злободневных проблем, волнующих сегодня миллионы людей по всему миру, – от противостояния великих держав до сохранения человеческой цивилизации. Александр Лапин – лауреат премии Правительства РФ в области средств массовой информации, Большой литературной премии России и национальной премии «Лучшие книги и издательства». Член Союза писателей России.