Казанова — неудачный роман с Россией. В чём ошибся «великий соблазнитель»?

300 лет назад, в 1725 году, католическая Пасха выпала на 2 апреля. Согласно всем приметам ребёнок, родившийся в Пасхальное воскресенье, станет знаменитым человеком. Неизвестно, правда, для всех ли новорождённых работает эта примета. Но для нашего героя она сработала со стопроцентной гарантией — младенец, появившийся в тот день на свет в Венеции и окрещённый с именем Джакомо, носил фамилию Казанова.

Представить себе, что кто-то ни разу не слышал о нём, попросту невозможно. Его имя давно превратилось в нарицательное — всякий, кто имеет успех у прекрасного пола, с большой долей вероятности может заслужить это прозвище. Впрочем, тут у Казановы есть конкуренты — Дон Жуан и Ловелас. Но фокус в том, что эти оба — всего лишь персонажи. И пусть Роберт Ловелас — фигура, вымышленная целиком, а у Дона Жуана вроде как был реальный прототип. От этого ничего не меняется. Персонаж на то и персонаж, что за него думает и говорит автор. Причём не только говорит, а ещё и заставляет совершать поступки, печальный итог которых служил бы нравоучением и назиданием.

И потому Казанова гораздо симпатичнее. Во-первых, он абсолютно настоящий, вполне реальный человек, оставивший след в истории. А во-вторых, что гораздо важнее, он сам — автор. Правда, нельзя сказать, чтобы очень успешный. Написал около десяти пьес, но событием не стала ни одна. То же самое можно сказать и о его переводах, о математических или историко-политических трудах. Всё это не было особо нужно тогда, а сейчас и вовсе не представляет интереса. Наверное, вокруг Казановы не стоило и огорода городить, кабы не одно-единственное его произведение, которое пережило и ещё переживёт века, и к которому никогда не угаснет интерес. Называется оно «История моей жизни».

Честный авантюрист

Тут он говорит сам и от себя. И говорит так, что впоследствии его книгой восхищались такие литературные глыбы, как, например, Стефан Цвейг: «Он рассказывает свою огромную жизнь без моральных прикрас, без поэтической слащавости, без философских украшений, совершенно объективно, такой, как она была — страстной, опасной, беспутной, беспощадной, веселой, подлой, непристойной, наглой, распутной, — и рассказывает не из литературного честолюбия, а совершенно спокойно и беспечно».

Частью этой самой жизни была Россия.

Да, частью сравнительно небольшой — Казанова провёл у нас чуть больше девяти месяцев, с декабря 1764 года по октябрь 1765 года. Но всё же неотъемлемой частью. А это значит, что «бабник всех времён и народов» не мог о ней не написать. И это, наверное, самый честный отзыв о нашей стране.

Парадокс здесь в том, что отзыв оставлен явным авантюристом, то есть вроде как человеком без чести. Однако именно это и делает его честным и беспристрастным. Авантюрист ведь не служит никому. Стало быть, ему нет нужды кому-то угождать или под кого-то прогибаться. Он пишет ровно то, что видит, и плевать хотел на всё, включая мнение «сильных мира сего». А уж какое-то там «общественное мнение» авантюрист и вовсе презирает.

Вот, скажем, как Казанова описывал Петербург: «Существование этого города и поныне кажется мне непрочным. Я созерцал город, который торопливый муж возвел наспех и вспоминал пословицу: "Торопливая собака рожает слепых щенков"». Что? Поклёп и русофобия? Не торопитесь — взгляд этого венецианца не только острый, но и проницательный. Вот что он пишет в следующем предложении: «Минуту спустя я, восхитившись великим замыслом и преисполнясь уважения, вспоминал другую пословицу: "Долго рожает львица, но льва". Я предвижу, что век спустя Петербург будет великолепен...»

Обратите внимание — это он пишет уже потом, после того, как все его попытки устроиться у нас на хлебное непыльное местечко потерпели крах. Здесь ему не поддуло нигде. Но, называя Казанову авантюристом, всегда надо делать поправку на то, что это был не жулик и не мошенник, а просто «вольный стрелок», предлагающий услуги на свой страх и риск — вдруг повезёт, и его вознаградят?

Насильно мил не будешь

В Россию он приехал не шляться по бабам, как можно было бы подумать, а имея на руках несколько полновесных козырей, и претендовал на место советника Екатерины II по вопросам экономики, либо хотя бы на место главы департамента по сельскому хозяйству. И нельзя сказать, что все его проекты были пусканием пыли в глаза. Всё-таки Казанова был не только выдающимся соблазнителем, но и вполне образованным человеком.

Это можно видеть по его конкретным проектам и предложениям — все они были неплохо проработаны. Первым делом Казанова предлагал перейти на григорианский календарь, то есть на «новый стиль». Сразу не срослось — единственное, чего он добился, так это того, что Екатерина велела на всех дипломатических документах указывать две даты — по юлианскому и по григорианскому календарю. Однако в итоге Россия всё же перешла на «новый стиль».

Следом был предложен системный план крестьянской колонизации Поволжья и Сибири. Потом — план распашки целины. Параллельно предлагалось освоение новых сельскохозяйственных культур — кукурузы и картофеля. А «на верхосытку» Казанова предложил проект по разведению шелковичных червей в Поволжье — этот регион мог, по его мнению, стать новым мировым центром шелководства...

Всё очень разумно. Но ни один из этих проектов не обратил на себя внимания со стороны российской власти. Кто-то другой на месте Казановы мог бы смертельно обидеться и, сочиняя потом свои мемуары, сетовать — вот, дескать, какие варвары эти русские! Меня не приняли, а мои проекты похитили и воплотили в жизнь!

Но ничего подобного мы у Казановы не видим. Да, его роман с Россией не задался. Но не потому, что русские были глупы или не доросли до его проектов. Напротив, Казанова сам признавал: «У русских энергичный, разящий ум, они сразу берут быка за рога». Просто каждый его проект либо уже осуществлялся, либо к чему-то подобному уже начинали подбираться. Так, крестьянская колонизация Сибири шла стихийно, и власть её, скорее, сдерживала до поры. С картофелем и кукурузой, и даже с помидорами, экспериментировал русский агроном Андрей Болотов, знакомец фаворита Екатерины II графа Орлова. Ну а попытки завести шелководство предпринимались чуть ли не со времён Ивана Грозного...

Вся беда Казановы в его неудаче с Россией состоит лишь в его самоуверенности — он не удосужился навести справки, как тут у нас обстоят дела. И потерпел фиаско. Но даже тут остался верен себе, сумев признать ошибки и не возводя напраслину на Россию и русских: «Я писал о различных материях, дабы попытаться поступить на государственную службу, и представлял свои сочинения на суд императрицы, однако старания мои были напрасны. В России почитают только тех, кого сами пригласили. Тех же, что прибыли по своей воле, ни в грош не ставят. Может, они и правы...»