Мистическая история современного классика исландской литературы Сьон «Скугга-Бальдур»

Мир приоткрыл глаз — тот, что позрячей. Клекчет куропатка, под ледяной глазурью журчат ручейки, грезя о весне, когда, разбухнув, превратятся они в бурные потоки, сокрушающие на своем пути все построенное человеком. Над разбросанными по горному склону снежными бугорками кудрявятся дымки — это людские жилища. Все здесь одинаково голубое, за исключением искрящихся белизной горных вершин.

В Долине зима…

— Эй, я пришел забрать тут… э-э-э… жменский суп… нет, слышь, это… давай мне… жемский трут… нее… э-эт-то… жевский круп…

На подворье прилепившегося на горном склоне хуторка Брехка стоит оседланная лошадь, а эту околесицу бормочет себе под нос ее наездник — крупный мужичина лет сорока на вид. Его рыжую бороду, нестриженно наползающую на рот и заледенелым водопадом свисающую на грудь, уже тронула седина, но, несмотря на это, на нем накутано одежек, как на ребенке, снаряженном провести целый день в сугробе. Штаны натянуты так высоко, что врезаются в пах, кожух слишком велик или слишком мал — с какой стороны посмотреть, тесемки вязаной шапки так туго затянуты под подбородком, что ясно: не сам он их завязывал, а на каждую руку надето по три рукавицы, отчего он с трудом удерживает поводья своей мохнатой лошаденки — кобылки Розы.

Та усердно грызет удила, это ее ноги донесли их обоих сюда. Если выглянуть с хуторского подворья, можно увидеть следы копыт, что тянутся сюда от церковного хутора Дальботн, от самых дверей дома священника: сначала вниз по лугу, затем по берегу речки и через болотистую низину, а дальше — вверх по горному склону к тому месту, где и стоит она сейчас, ожидая избавления от своей ноши.

И всадник наконец сползает с седла. Теперь видно, как он сложен: коротконогий, широкоплечий, с большим выдающимся вперед животом и с неестественно длинной шеей. Левая рука заметно короче правой. Он притопывает ногами, охлопывает себя руками, трясет головой и фыркает, как лошадь. Кобылка Роза поводит ушами.

— Женский прут? Может, так? — и мужчина короткой рукой смахивает с наружной двери снег.

Он стучится здоровой рукой и чувствует, как к кулаку приливает кровь. На улице холодно. Может, его впустят в дом? 

В заиндевелом окошке мелькает голова, и чуть погодя уже слышится, как отворяют внутреннюю дверь, а потом с силой толкают наружную. Та поддается, отпихивая от себя нападавший за ночь снег, и озябший пришелец, отпрянув назад, начинает валиться на спину, однако упасть ему мешает сугроб.

Оправившись от неудавшегося падения, он видит, что в дверях стоит именно тот, к кому он ехал, — Фридрик Б. Фридйоунссон или просто Фридрик-травник, ученый человек, ботаник и хозяин хутора, в котором живет невеста приехавшего — Абба. А самого приехавшего зовут Хаулфдаун Атласон, и он — «дурачок сьеры Бальдура Скуггасона».

Дурачок разевает рот, но не успевает произнести заготовленную фразу, так как Фридрик-травник приглашает его в дом, а на это у дурака нет другого ответа, как только сделать, что ему сказано.

Они заходят в кухню.

— Раздевайся.

Фридрик приседает на корточки и, открыв дверцу отделанной кафелем печки, подбрасывает в нее дров. Те весело занимаются.

Здесь тепло и уютно. Дурачок, прикусив зубами край рукавиц, стаскивает их с трясущихся рук и принимается развязывать узел на тесемках шапки. Получается это у него плохо, и тогда из тесемочных пут его вызволяет сам хозяин. А когда хозяин же стягивает с гостя и кожух, в нос ему ударяет таким горьким зловонием, что он отшатывается, напрягая ноздри:

— Кофе…

Про слуг священника из Дальботна говорили, что у них через поры вместо пота выделяется кофе. Скупердяй сьера Бальдур людей своих не кормил, а вместо еды накачивал их с утра до вечера черным как сажа, упаренным до густоты кофейным пойлом.

Фридрик обхватывает ручищи Хаулфдауна, они трясутся не от холода, а от расстроенных нервов — от кофейного перепития. Отпустив руки гостя, Фридрик предлагает ему сесть. Затем, сняв с крючка чайник, набивает его подтаявшим снегом и ставит на плиту. Указав на чайник, строго наказывает дурачку:

— Ты следи за водой! Как крышка запрыгает, приди ко мне и скажи! Я там в комнате буду — гроб заколачивать.

Хаулфдаун кивает головой и утыкается взглядом в чайник. Фридрик-травник по пути из кухни легонько поглаживает его по плечу, а уже через минуту из соседней комнаты доносится стук молотка.

Дурак таращится по очереди то на чайник, то на печку, больше — на печку. Она — знаменитое в округе чудо техники, но мало кому доводилось увидеть ее своими глазами. Из печки выходит металлическая труба и убегает по стене в комнату, а затем — наверх, в спальню на чердаке, так что, прежде чем проткнуть торфяную крышу и выпустить наружу дым, она успевает обогреть весь дом. Однако пуще всего дурачка зачаровывают ручной росписи фарфоровые плитки. Туда и сюда по печному телу разбегаются живописные цветочные узоры — да так проворно, что глаз не успевает уследить, и Хаулфдаун раскачивается на своем сиденье, провожая взглядом цветочный лепесток, что завивается то вверх, то вниз — всю дорогу до самого чайника.

Ах, да! Чайник! Он же за ним следит! Вода пощелкивает, попрыгивая между дном чайника и раскаленной плитой…

Фридрик-травник — это тот, у кого живет его Абба, да… Хавдис Йоунсдоттир… невеста Хаулфдауна, да… Она живет с Фридриком в Брехке, покуда Хаулфдаун на ней не женится, да… Тогда она уедет с ним, с Хаулфдауном… Но где же она сегодня?

Хаулфдаун выворачивает свою длиннющую шею и оглядывается назад. Там в комнате видно, как Фридрик забивает в крышку гроба последний гвоздь, и дурак обращается к нему со словами:

— А я… э-эт-то… заб-брать же-женский труп…

Резкость выражения заставляет Фридрика вздрогнуть. Это через своего работника вещал сьера Бальдур. Все, жившие в доме священника, как куры на подворье, вторили его манере выражаться, что могло бы показаться смешным, если б не выходило так отвратительно и грубо.

— Я знаю, Хаулфдаун, дорогой, я знаю …

Но еще больше Фридрика пугает последовавший за этим вопрос дурака:

— А-г где он-на… моя Абба?

Кипит вода, позвякивает крышка, у горлышка чайника легко пузырится пена.

— Кип-пи-ит… — всхлипывает Хаулфдаун.

Это первый звук, донесшийся от него с той минуты, когда Фридрик-травник сообщил ему, что подружка его, Абба, умерла, и что она и была тем самым «трупом», за которым прислал его сьера Бальдур, и сегодня этот гроб, который он видит там, на столе в комнате, будет предан земле на Дальботненском кладбище. Новость так поразила Хаулфдауна, что он зашелся долгим беззвучным плачем. Слезы катились из глаз и из носа, а нескладное тело сотрясалось на стуле, как тот листочек, что, трепыхаясь на осеннем ветру, не знает, оторвется он от кормившей его все лето ветки или так и будет там дальше висеть и вянуть, — и одно не лучше другого.

Пока дурак оплакивал свою невесту, Фридрик выставил на стол прибор для чаепития: прекрасной ручной работы английский фарфоровый чайник, две цвета слоновой кости фарфоровые чашки с блюдцами, оправленный серебром молочник и такую же сахарницу, две чайные ложечки и ситечко из бамбуковых листьев. Под конец он достал чайницу, изготовленную из отшлифованного и покрытого лаком дуба, на которой виднелась надпись:

A. C. PERCH‘S THEHANDEL

Плеснув немного воды в заварной чайник, Фридрик дал ему постоять, чтобы фарфоровые стенки прогрелись, затем отмерил туда четыре ложки чайных листьев и залил их крутым кипятком. Пьянящий аромат дарджилинского чая наполнил кухню. Подобный аромат поднимается от свежевспаханной земли: там тоже дух сладкий, пропитанный наслаждением, ну или хотя бы воспоминанием о тех наслаждениях, которые лишь одному из них довелось познать — Фридрику Б. Фридйоунссону, ученому ботанику из Брехки, одетому по-европейски в длинные штаны и жакет и с бантом «а-ля поздний Байрон» на шее.

Чайный аромат поднимает дух Хаулфдауна и заставляет его позабыть о своем горе.

— А к-как э-это назыв-вается?

— Чай.

Фридрик разливает чай по чашкам и накрывает английский фарфоровый чайник грелкой. Хаулфдаун обеими ручищами берется за чашку, подносит ее к губам и осторожно пробует напиток.

— Чай?

Чудно, что у такого вкусного напитка такое короткое название. Ему бы в по́ру называться «Иллустререде Тидене»* — а это было самое длинное название, какое дураку было известно.

— А-а-а эт-то из Дании?

— Нет, это с гор Гималаев. Они такие высокие, что подняться на них — это как взойти на нашу гору тринадцать раз, да и то не дойдешь до вершины. Там, высоко на склоне этой великой горы, стоит селение Дарджилинг. Когда птицы в Дарджилинге начинают свой утренний щебет, оживают дорожки, бегущие от селения к чайным полям — это на свою работу спешат сборщики чая. Они бедно одеты, но у некоторых в носу — серебряное колечко.

— А-а-а т-то дрозды щебечут? — спрашивает дурак.

— Нет, то щебечут певчие овсянки, а сквозь их затейливый гомон слышится перестук дятла.

— А-п п-птиц, что я знаю, там не-ету?

— Да поди трясогузка там водится, — отвечает Фридрик. 

Хаулфдаун кивает головой и прихлебывает из чашки, а Фридрик, подкручивая кверху левый ус, продолжает свой рассказ:

— У садовой калитки каждый сборщик получает свою корзину, и рабочий день начинается. До самого вечера собирают они верхние листочки с каждого куста, и подушечки их пальцев — это первая остановка чая на его долгом пути, что заканчивается, например, здесь, в Брехке, в нашем чайнике.

Так проходит этот утренний час.

На улице уже по-дневному светло, когда Фридрик и дурак выходят из дома, держа между собой гроб. Они несут его с легкостью: покойница не была крупной, да и гроб не великого искусства — сколочен из там и сям найденных по хутору древесных отходов, впрочем, вполне еще пригодных к употреблению и вроде бы без трещин.

На подворье их ожидает успевшая досыта нажеваться лошадка Роза. Мужчины укладывают гроб на сани, хорошенько его привязывают и длинными жердями крепят сани с обеих сторон к седлу.

Покончив с тем, Фридрик достает из кармана письмо и показывает его Хаулфдауну:

— Это письмо отдашь сьере Бальдуру, но только после похорон! Если он спросит о письме раньше, скажи, что я забыл тебе его дать. А потом, как он отхоронит, ты и «вспомнишь»…

Фридрик засовывает конверт глубоко в карман дурака и, похлопав по карману, повторяет:

— После похорон!

И они прощаются: человек, чьей когда-то была Абба, и жених ее — теперь уже бывший.

* Иллюстрированные известия (дат.).

Книгу можно приобрести по ссылке