Шамиль Султанов: «Почему Навального отравили сейчас? Потому что Путин ослабел»
Известный философ о том, как трудно остановить войны силовиков и кто научил Батьку «подслушивать» разговор Берлина и Варшавы
«Межэлитные столкновения в российском правящем классе уже начались, и именно с ними, а не Беларусью, по всей видимости, связана попытка отравить Алексея Навального», — считает политолог и публицист Шамиль Султанов. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал, чего ждать от встречи Путина и Лукашенко, переживает ли Трамп политическую агонию и почему пик клановых войн в России может прийтись на октябрь.
«В НЫНЕШНЕМ ГОДУ НАЧАЛАСЬ ЧЕТВЕРТАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА, И БЕЛОРУССКИЕ СОБЫТИЯ — ЛИШЬ ОДИН ИЗ ЕЕ ЭПИЗОДОВ»
— Шамиль Загитович, завтра произойдет историческая встреча Владимира Путина и Александра Лукашенко — они уже договорились пожать друг другу руки в Сочи. Положит ли это предел кризису в Белоруссии и затянувшейся неопределенности в отношениях Минска и Москвы?
— Дело в том, что эпоха великой неопределенности еще только начинается, и наивно думать, что встреча двух лидеров в Сочи положит ей предел. Эта неопределенность выражается, в частности, в общем ухудшении экономической ситуации — не только в Беларуси, не только в России или во всей Евразии. Не забудем и про пандемию COVID-19, которая добавила неразберихи и в известной степени породила новую, прежде неведомую нам реальность. Откройте любой серьезный журнал на Западе, и с его страниц (печатных или электронных — неважно) на вас повеет все той же растущей энтропией, растерянностью, как будто человечество движется вперед в тумане, наощупь. Поэтому совершенно не исключено, что через 2-3 года мы столкнемся с очень глобальным экономическим кризисом.
— Как раз на днях немецкий Deutsche Bank, который считается крупнейшим финансовым конгломератом Германии, объявил о начале эпохи беспорядка.
— Да, и не только Deutsche Bank об этом говорит. И здесь мне вспоминается афоризм одного классика: «Сегодня плохо, но это хорошо, потому что дальше может быть еще хуже». Нынешний 12-летний период чем-то напоминает мне тот двенадцатилетний цикл, который длился с 1900 по 1912 годы. Потому что практически все факторы и явления, которые затем проявились в следующие 12 лет того 60-летнего периода, закончившегося в 1924 году, вызревали и давали всходы именно в это время. Во всем мире — не только в России или в Европе, в Китае или Соединенных Штатах. Я думаю, что аналогия нашей нынешней ситуации с той эпохой вполне уместна.
(Здесь необходимо сделать небольшое отступление. Согласно концепции, который придерживается Шамиль Султанов как мыслитель, время по своей природе циклично. «Для индивидуальной человеческой судьбы важнейшими, наверное, являются двенадцатилетний и семилетний циклы. А для любого государства особо значимыми становятся шестидесятилетний и стодвадцатилетний солнечные циклы. Каждые шестьдесят лет — и сцена полностью меняется: новый сюжет, новая драма, новый интерьер, новые актеры. Но правила остаются неизменными. Две тысячи лет — всего лишь несколько десятков шестидесятилетних циклов — вот и всё наше т. н. новое время», — размышлял Султанов в своих работах. К примеру, тридцать второй шестидесятилетний цикл закончился в истории человечества в 1924 году — буквально через несколько дней после смерти В. И. Ленина — одного из величайших символов той эпохи. А в 1984 году мировая цивилизация вступила в свой тридцать четвертый за последние две тысячи лет солнечный цикл. Соответственно, в ночь с 24 на 25 января 2020 года началась новая 12-летняя фаза — предпоследняя в рамках текущего 34-го цикла. Последний 12-летний цикл воспоследует с 2032 по 2044 годы и ознаменуется формированием нового геополитического феномена, который сам Султанов называет «Евразия 2044» — прим. ред.)
Объективные предпосылки глобальной неопределенности, о которой мы говорим, можно видеть во многих странах — в той же Италии, Испании или Германии. В том числе и в усилении противоречий между людскими поколениями. И это связано не только с тем, что у молодежи другой характер или иная психология, а с тем, что на интуитивном и инстинктивном уровне молодежь чувствует, что сегодня надо что-то срочно делать, потому что завтра будет крайне тяжело, и к этому «завтра» надо подготовиться. В то время как более пожилые люди, которым сегодня за 50 лет, считают иначе. Если есть что-то хорошее в прошлом, то за него надо держаться — так примерно полагают они. Если выдержала маленькая Беларусь тридцать лет жестоких потрясений при Александре Григорьевиче Лукашенко, то и надо на него по-прежнему ориентироваться (хотя президентом РБ Лукашенко стал в июле 1994 года, в политической жизни республики он был заметен с 1989 года — прим. ред.). Как говорят в России (но я думаю, что и в Белоруссии действует тот же принцип): от добра добра не ищут.
Конечно, то, что происходит сейчас в Беларуси — это компонент глобальной войны. На мой взгляд, в нынешнем году началась Четвертая мировая война, и белорусские события — лишь один из ее эпизодов. Я напомню, что Третья Мировая закончилась разгромом Советского Союза, переделом мира и совершенно новой геополитической и экономической конфигурацией. А сейчас мы вступаем в период Четвертой Мировой.
— А почему именно сейчас, а в не в 2014 году, когда начались события на Украине, и мы отмечали столетие с начала Первой Мировой войны?
— Это связано с резким обострением отношений между США и Китаем — в период украинского Майдана этого еще не было. Более того, это связано с обострением отношений в треугольнике Китай, США и Россия, чего в 2014 году тоже еще не было. К тому же, к настоящему моменту мы уже официально вступили в постуглеводородную эру. Теперь ситуация кардинально поменялась, хотя первые признаки кардинальных перемен проявились еще в период кризиса 2007-08 гг, и значительно усугубились на фоне пандемии коронавируса. Новейшая повестка заключает в себе вопрос: а что будет с экономикой в ближайшие 10-20 лет? Никто не знает. Что случится с большинством населения в условиях, когда очень активно начали внедряться инновации шестого технологического уклада — никто не знает. Хотя очевидно, что большинство людей, населяющих сейчас планету, и как рабочие, и как потребители — становятся просто не нужны. Искусственному интеллекту, который, например, будет управлять сразу несколькими большими комбинатами и предприятиями, попросту не нужны живые души. Какая судьба их постигнет? И это не какой-то абстрактный вопрос, каковым он мог быть еще 100 или 50 лет тому назад — нет, это все ожидается в обозримом временном периоде, а именно в ближайшие 10-15-20 лет.
Грубо говоря, суть момента заключается в следующем: допустим, перед человечеством стоит 50 глобальных проблем, и они все резко и вдруг начали обостряться. И мы не знаем пути их решений. Когда я говорю «мы», подразумеваю и элиты, и мозговые центры, и лауреатов Нобелевских премий и пр. Вот в этом заключается трагедия. Каждые 2-3 года удваивается объем оперативной информации. Но новые сложные интеллектуальные модели, все более эффективные компьютеры, весь этот растущий поток информации не помогает нам находить адекватные ответы на вопросы, с которыми мы сталкиваемся.
Возвращаясь к Белоруссии: и там люди на генетическом или даже молекулярном уровне начинают чувствовать сложные угрозы и риски, которые идут из будущего. Общая неуверенность в завтрашнем дне, прежде всего, ощущается молодежью. Та модель экономического развития, которая прежде была в Белоруссии и которую пестовал Лукашенко — она выдыхается, хотя бы потому, что между Россией и РБ больше нет «братских» отношений, которые были 15-20 лет назад. Бывший глава парткома колхоза имени Ленина, бывший председатель совхоза «Городец» — это герой даже не вчерашнего, а позавчерашнего дня. Какой образ председателя колхоза сохранила нам советская культура? Это такой «хитрован», лукавый и предприимчивый человек, который пытается облопошить и райком партии, и райисполком. Недаром в Беларуси Лукашенко кличут Лукой. Да, он жил вместе со всей страной за счет дотаций, за счет бережливости, и хорошо жил — ведь уровень жизни в РБ по некоторым параметрам выше, чем в России. Председателю колхоза в СССР разрешалось многое из того, что было недоступно прочим государственным мужам. Но сколько еще может продержаться такая «колхозная модель», сформированная еще до рождения новых поколений белорусов?
К тому же, белорусская молодежь смотрит на Европу, где тоже происходят тревожные процессы, которым суждено выйти на поверхность через года 3-4. И поэтому люди в Минске и других городах выходят на улицы: они охвачены этим общим чувством тревоги. Конечно, каждый кризис — это новые возможности, и Александр Григорьевич еще способен воспринимать происходящее как вызов. Но для этого он должен осознать: все эти митинги и демонстрации свидетельствуют об одном — люди хотят участвовать в принятии решений, которые касаются их будущего. Протестующих пугают, что, если уйдет Лукашенко, большинству молодых белорусов придется ехать в Польшу и наниматься там батраками, но социальный запрос митингов — не об этом. Люди и в Минске, и в Варшаве, и в Чикаго, и в Париже чувствуют, что приближается что-то необыкновенно тяжелое и сложное, и перед лицом этой опасности они не желают быть просто пешками, они хотят принимать участие в определении своей судьбы.
Но в Белоруссии протест вообще пошел по очень странному пути, хотя многие рекомендации Джозефа Ная, одного из крупнейших американских идеологов цветных революций, там используются. Однако совершенно неожиданно главными оппонентами Лукашенко стали три добропорядочные женщины — Светлана Тихановская, Мария Колесникова и Виктория Цепкало. Ни у кого из них нет ни политической программы, ни харизмы, ни хотя бы минимального опыта руководства сложными структурами и организациями.
— Но мы забываем, что за каждой из этих трех женщин стоит мужчина: за Тихановской — ее муж Сергей Тихановский, за Марией Колесниковой — ее босс Виктор Бабарико, за Викторией Цепкало — супруг Валерий Цепкало. Понятно, что на политической сцене этих мужчин по разным причинам сейчас нет, но они в любой момент могут там снова появиться.
— И все-таки то, что сейчас происходит в политической жизни Белоруссии, так и тянет назвать карнавалом.
— В смысле — разновидностью «карнавальной культуры» Михаила Бахтина?
— Да, это взаимодействие людей в очень специфических, карнавальных формах, где даже СМИ уходят на задний план, а на сцену поднимаются откровенно гротесковые фигуры. По идее, карнавал должен был выдвинуть из своих рядов альтернативного героя. Но на деле вышла худшая форма феминизма в американо-карнавальном стиле. На первый план выдвигаются женщины, не имеющие понятия об управлении сложными системами. При всем моем уважении к Тихановской, Колесниковой и Цепкало даже в насквозь феминистской Калифорнии такой номер вряд ли прошёл бы. Но, если это происходит, значит, события в Белоруссии определяются, прежде всего, внутренними причинами. Если бы это был, грубо говоря, заговор, если бы это управлялось извне, а само женское трио было бы вписано в большую модель игры, как 2013-14 годах на Украине, то это смотрелось бы более профессионально. Да, в Киеве американцы сыграли в свою игру и здорово выиграли у Москвы. Там были свои герои, своя логика, своя драма. Но в Минске нет драмы, а больше наигранности.
Правда, в современном мире все пытаются получить свои козыри. Если в 14-м году на Украине ключевым игроком были американцы, то здесь ключевой игрок — это Польша.
«КОНФЛИКТ В БЕЛАРУСИ — ЭТО ЧАСТЬ ДАВНЕЙ СТРАТЕГИИ ВАШИНГТОНА ПО ОКРУЖЕНИЮ РОССИИ ЦЕПЬЮ ПОЧТИ ГОРЯЧИХ И ЗАМОРОЖЕННЫХ РЕГИОНАЛЬНЫХ КОНФЛИКТОВ»
— Удивительно, что Польша возвысилась до статуса крупного игрока. Мы никогда не воспринимали ее в таком качестве. В СССР говорили: «Курица не птица, Польша — не заграница».
— Это мы ее не воспринимали как крупную силу, но в определенных высших кругах западного истеблишмента давно заботились об усилении и укреплении Польши. Польский фактор играет для них важную роль. Почему? Потому что Польшу американские стратеги рассматривают как противовес растущей и усиливающейся Германии и в то же время как противовес России. Американские идеологи сейчас делают на Польшу особую ставку. И есть целый ряд прогностических работ американского ВРК (военно-разведывательного комплекса), которые допускают, что при поддержке Вашингтона и Парижа, через 7-10 лет Польша станет одним из крупнейших европейских игроков. Я подразумеваю пока только Польшу, хотя за ее спиной маячит и так называемая «Вышеградская четверка» (неофициальное название объединения четырех стран: Чешской Республики, Венгерской Республики, Республики Польши и Словацкой Республики, объявленное 15 февраля 1991 года в венгерском городе Вышеград — прим. ред.), и «коалиция от моря до моря». И везде на первых ролях мы видим Варшаву. Хотя и у поляков хватает и своих проблем.
Конечно, конфликт в Беларуси — это еще и часть давней стратегии Вашингтона по окружению России целой цепью почти горячих и как бы замороженных региональных конфликтов. Мы можем наблюдать эту цепочку почти наглядно: это и армяно-азербайджанское силовое противостояние (напомню, что в июле этого года обе республики обменялись ударами на границе, в результате чего погибло 33 человека), и затянувшийся кризис в отношениях между Россией и Грузией, и хорошо всем знакомый треугольник Молдова — Москва — Приднестровье, а также кризисное силовое противостояние между Москвой и Киевом на Украине. Но и это еще не все. В Центральной Азии складывается взрывоопасная ситуация, прежде всего, в Таджикистане, и на границах Туркменистана и Афганистана. Добавим сюда Сирию, в которой, как в геополитической ловушке, застряла Россия благодаря американскому ВРК. Если режиму Лукашенко будет суждено рухнуть, то Беларусь неминуемо превратится в следующее кризисное звено в этой системе окружения России. И тогда американский «Deep state» (глубинное государство) нацелится, почти наверняка, на управляемую дестабилизацию Казахстана, верного союзника России по Евразийскому экономическому союзу.
— Но каков все-таки ваш прогноз; устоит ли Белоруссия? Ведь переговоры с Владимиром Путиным наверняка укрепят позиции Александра Григорьевича.
— На данном этапе Лукашенко, скорее всего, не просто устоит, но и окончательно возьмет верх. Думаю, что при поддержке Москвы будет выработан какой-то более или менее прагматический вариант для стабилизации республики. Поскольку дальнейшая дестабилизация Беларуси не нужна ни Москве, ни Европе, ни даже американцам. Ведь при всех выкриках и угрозах, которые можно слышать из столиц Старого Света, европейские официальные лица ведут себя очень осторожно, чтобы не задеть самого «батьку». Потому что долгосрочный конфликт в центре Европе может подтолкнуть конфликты и в соседних странах: в той же Польше, в той же Чехии или в той же Германии. И такая ситуация общей неустойчивости возникла не только в Западной и Восточной Европах — она, как мы говорили, остро ощущается во всем мире. Рост популизма, национализма и регионального и даже локального патриотизма наблюдается во многих странах и становится насущной проблемой, например, для США и Испании, Великобритании и т. д.
Конечно, Москва заинтересована в урегулировании белорусского конфликта — вплоть до того, чтобы усадить Александра Лукашенко и представителей местной оппозиции за стол переговоров. В каком-то смысле Кремль сейчас должен выработать модель умиротворения политических амбиций разных политических кланов, и на то, как это будет происходить, смотрят сейчас очень многие влиятельные силы, в том числе — в России. Главная задача для Москвы заключается в том, чтобы договориться о модели среднесрочной стабилизации этой ситуации, заставить Лукашенко пойти на диалог со здравомыслящими людьми в оппозиции.
Мы, кстати, уже столкнулись с одним интересным феноменом, а именно: у разных элитных и клановых группировок в Москве были разные линии по отношению к белорусскому конфликту и лично по отношению к Лукашенко.
— А какими были эти линии?
— Я смотрел на этот феномен, прежде всего, как конфликтолог. Я могу выделить, по крайней мере, три политические линии. Первую можно условно назвать «экономической». Идеологи этой линии могли бы сказать примерно следующее: мы вступаем в очень сложный экономический период, впереди маячат новые внешнеполитические санкции. Поэтому содержать на своей шее нахлебников, которые не реализуют свои обязательства в рамках Союзного договора — это накладно. Особенно, когда все более дефицитным становится федеральный бюджет и для России закрываются финансовые рынки для кредитования наших корпораций и пр. Они могли бы напомнить пословицу: «Бабу с возу — кобыле легче».
— Под аккомпанемент этой пословицы распался Советский Союз, когда из его состава посыпались «нахлебники» в виде союзных республик.
— Тем не менее, такая линия по отношению к Белоруссии прослеживается, и есть определенные люди в правительстве, которые более-менее открыто придерживались такой точки зрения. К примеру, министр финансов РФ Антон Силуанов. Вторую линию представляют силовики, причем, силовики не в широком смысле слова, а, прежде всего, чисто армейские. Попробуем воспроизвести их аргументы: Беларусь — это важный компонент противовоздушной и противокосмической обороны России, и от нее во многом зависит общая обороноспособность нашей страны (напомним, что на территории РБ работают: узел связи ВМФ России, расположенный в Минской области, а также РЛС «Волга», находящаяся в населенном пункте Ганцевичи Брестской области и входящая в систему предупреждения о ракетном нападении — прим. ред.). В этом смысле мы просто не имеем права потерять Беларусь, потому что с ней может случиться то же самое, что уже было с Украиной. Там мы недоглядели, прошляпили, но сейчас не должны допустить повторения. Логичны такие аргументы силовиков? Вполне логичны.
И, наконец, настроения третьей элитной группы можно охарактеризовать тактикой Льва Троцкого: «Ни войны, ни мира…» Будем колебаться в соответствии с ситуацией и линией партии. Судя по всему, в эту группировку до поры до времени входил и сам российский президент. Вот когда Владимир Путин принял для себя решение, тогда и общая линия Кремля по отношению к Белоруссии кристаллизировалась. Но этому, как вы помните, предшествовали месяцы достаточно сложных взаимоотношений между Москвой и Минском.
«ОБЩАЯ СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА ДЛЯ ПОСТСОВЕТСКИХ РЕСПУБЛИК — КАК РАСШИРИТЬ УЧАСТИЕ СОБСТВЕННЫХ ГРАЖДАН В ПРИНЯТИИ РЕШЕНИЙ»
— Ну, эти отношения еще с прошлого года, начиная с неудачной дипломатии Михаила Бабича, выглядели довольно сложными.
— Я имею в виду последние несколько месяцев, потому что развернувшийся на фоне пандемии кризис ударил и по нам, но по Беларуси — гораздо сильнее. Я думаю, это тяжелое положение ощутил и сам Лукашенко. Он ведь должен понять, что он — вечно не будет, правильно?
— Да, он уже признал публично, что «возможно, немного пересидел» на своем посту.
— И поэтому требуется какой-то вариант для того, чтобы спокойно, нормально, в интересах Беларуси, белорусского народа, но и с учетом интересов Лукашенко и его клана найти консенсус. Помните, китайский философ Сунь-Цзы, автор трактата «Искусство войны», говорил: «Когда ты начинаешь войну, ты полководец. Но прежде всего ты должен продумать, как выйти из этой войны». Заметим, Сунь-Цзы говорил не о битве, а о подготовке к ней. Если же начинается схватка, то там никаких вариантов нет: надо биться и побеждать. Но, если уже ты вошел, ввязался в войну, то надо думать о способах ее завершения.
Мы знаем, что американцы затянули Россию в Сирию. И просто так оттуда мы уже выйти не сможем. Американцы сконструировали на Украине длительный, полузамороженный конфликт, в который Россия оказалась втянута вопреки своей воле. И опять-таки: как из него выйти? Какими способами? А вдруг еще Средняя Азия рванет, о чем мы говорили выше?
То же самое и в политике. Когда лидер в авторитарной политике достигает какого-то уровня, он должен думать, а как сделать так, чтобы вовремя найти выход, когда придет время уходить. А уходить в любом случае надо. Но тут лидеры авторитарного типа, такие как Лукашенко или Путин, сталкиваются с важной психологической проблемой. Дело в том, что авторитарные лидеры остаются любимы своим народом до тех пор, пока их успехи сильнее и очевиднее, чем неудачи.
— Пока жить становится все лучше и веселее.
— Да, но, когда неудач у такого лидера накапливается больше, чем побед, тогда ситуация обостряется. Эта классическая проблема для постсоветского периода: и для России, и для Беларуси, да и украинцы столкнулись с чем-то подобным. Да, авторитарный лидер ведет страну, но у него при этом есть свой клан, группа, которую он тянет за собой. Однако на каком-то этапе возникает ситуация, когда и многие его сторонники, входящие в клан лидера, и внешние его противники де-факто объединяются. Почему они объединяются? Потому что возникает редкая возможность показать пальцем на своего лидера и сказать: «Виноват только он». Сейчас очень близко к этому порогу оказался Александр Григорьевич Лукашенко. И, чтобы этого не случилось, ему необходимо уже сейчас (возможно, при помощи Москвы), придумать какой-то вариант, допускающий расширение участия людей в принятии решений. Кризис как раз предполагает это: люди рвутся в политику, они хотят сами определять свою судьбу.
— Я всегда считал Беларусь осколком советской политической модели, ее последним форпостом — наряду с Кубой и КНДР. Это такие три кита, три доисторических исполина, оставшиеся от советского мира. Разве это не так? И разве к ним (разве что за исключением КНДР) не приложимо понятие социалистической демократии?
— Дело в том, что советская модель основывалась на том, что людей массово, начиная с уровня колхозов и промышленных предприятий, вовлекали в принятие решений, когда шло обсуждение ежегодных планов. Какой закон у нас в Советском Союзе был самым главным, вокруг которого крутилась вся жизнь? Не Конституция, а Закон о государственном плане. Но ничего из того, что я сейчас перечислил, не работает в современной Беларуси. Да и не только в ней — это проблема всех постсоветских республик, даже тех, которые вышли уже на какой-то другой уровень или стали частью иного мира, как страны Балтии. Но проблема одна, и она в какой-то степени общая: как в нынешней ситуации вовлечь основные социальные группы, своих собственных граждан, в принятие решений. В этом, кстати, прежде всего, заинтересованы лидеры: тот же Лукашенко и тот же Путин.
Три советских осколка, о которых вы говорите — это чисто внешний взгляд. На самом деле КНДР — это страна, смысл существования которой заключается в самовыживании. Когда мы говорим «КНДР», мы подразумеваем даже не некую территорию, а определенный режим, который опирается не просто на кучку людей, а на сотни тысяч, возможно, миллионы человек. В данном случае это как бы некая наиболее активная часть северокорейского народа. Причем, у северных корейцев, в отличие от, предположим, кубинцев и тем более белорусов, есть один большой плюс: Северная Корея обладает своей идеологией в самом широком смысле.
— Ну да, идеологией чучхе. Я, кстати, знакомился с этой идеологией по северокорейским книгам, переведенным на русский язык, когда был в Пхеньяне. Но это такая разновидность национал-социализма, я бы сказал.
— Однако в Беларуси и этого нет, так же, как в России. Отсюда проблемы. Вот была идеология в Советском Союзе, и в рамках нее возник идеал, некий проект общего дела. Смысл даже не в том, как его называли — коммунизмом, социализмом и т. д., а в том, что через это общее дело реализовывалась стратегия вовлечения масс людей в принятие и реализацию жизненно важных решений. Вспомним: обсуждение государственного плана ежегодно в стране шло на протяжении 8–9 месяцев, туда вовлекались десятки миллионов людей. Понятно, что в современной Беларуси такого нет. А вот в КНДР, кстати, это есть — естественно, с определенными искажениями. Кубинцы где-то посередине: они застряли между своей островной версией социализма и неким новым общественным строем. С одной стороны, какие-то компоненты революционной идеологии у них остаются, но с другой механизм того, как вовлечь людей в реализацию общего дела в новых условиях, конечно, буксует. Если в экономическом плане они пытаются как-то лавировать, то в социально-политическом и социально-идеологическом ничего подобного нет.
Кризис в Беларуси создает возможность вернуть в общественную жизнь какие-то элементы полузабытой и преданной советской модели. И эти возможности открываются не только для белорусского народа, но и для самого Александра Григорьевича, который на заре своей политической карьеры был не только председателем колхозного парткома, но и входил во фракцию «Коммунисты Белоруссии за демократию» (существовавшую при Верховном Совете республики — прим. ред.). Тем более, что в настоящий момент он вполне может войти в продуктивный диалог с очень интересными лидерами оппозиции — ведь в республике уже возникли стачкомы и активизировались рабочие профсоюзы. И белорусскому президенту нужно самому предложить некий механизм, при помощи которого можно вовлечь людей в реальный процесс принятия решений. (В какой-то степени по аналогии модели «народного капитализма» в ФРГ в 60-е годы). Однако для Лукашенко это сложно: ему ведь уже не верят. И ему нужно доказать: «Ребята, ну ладно, я уйду. Вы считаете, что после этого вам лучше будет?» Ответ на это очевиден: конечно, нет, потому что многие элементы белорусской политической и экономической модели завязаны были лично на Александра Григорьевича, на его взаимосвязи и на его игру, которую в определенный период он вел и с американцами, и с западными немцами. И с его уходом все это исчезнет. А новые избавители и спасители не появятся, потому что на дворе, условно говоря, не 1989-й и даже не 1998-й год, когда Запад, подняв штаны, побежит на поддержку Беларуси. У европейских стран очень много своих проблем, и их будет все больше и больше.
— Таким образом, спасая Лукашенко сегодня, мы даем ему время на какой-то разумный транзит, на то, чтобы завтра достойно уйти?
— Дело не в транзите, а в том, что нужна некая новая модель транзита, при которой хорошо было бы Беларуси и белорусскому народу. Но как раз такой модели транзита пока нет. Повторяюсь, проблема в Беларуси — это проблема отчуждения людей от принятия решений. Об этом у нас не говорят. Если, например, белорусские работяги, которым 45-50 лет, с этим согласились из-за того, что им дают хорошие премии на заводе, и они еще помнят советский период, то людям, которым 25–30–35 лет, все это не нравится и не может нравиться объективно. Затягивание коммуникации между «батькой» и народом приведет просто к белорусской радикализации. Но я думаю, что, если завтра Лукашенко приедет, то в Сочи ему это объяснят.
— А какой может быть судьба Союзного договора? Есть ли вероятность, что будут наконец-то подписаны те документы, которые Лукашенко не подписал еще в 2019 году, когда Михаил Викторович Бабич ездил чрезвычайным и полномочным послом РФ в Беларуси и уговаривал Лукашенко пойти на определенные условия.
— Я думаю, что все эти документы уже устарели. Дмитрий Песков уже открыто сказал, что никакого вхождения Беларуси в состав России нет и быть не может («Никаких слияний, поглощений и так далее быть не может как результата визита. Это абсолютная чушь», — заявил на днях пресс-секретарь Владимира Путина — прим. ред.) Поэтому, я считаю, будут обсуждаться, помимо общих мировоззренческих и идеологических проблем (как стабилизировать страну и пр.), два вопроса. Первый — укрепление военного сотрудничества Беларуси и России. Это выгодно и Москве, и Минску — продемонстрировать, что наше военное сотрудничество усиливается, укрепляется. Второй — нужно, чтобы Лукашенко пошел на какие-то шаги и, условно говоря, удовлетворил требования неких наших экономистов, которые ворчат, именуя Минск нахлебником (тот же Антон Силуанов в последние дни много рассуждал о реструктуризации ранее выданного Белоруссии кредита в 1 млрд долларов — прим. ред.). В том, что говорят так называемые экономисты, ведь тоже есть резон. Если впереди у нас достаточно сложный санкционный период, если Джо Байден победит на президентских выборах в ноябре, то Россия окажется в еще более худшем положении, чем сейчас. Впрочем, даже если Дональд Трамп каким-то чудом останется в Белом доме, он не сможет предотвратить ни новых антироссийских санкций, ни их усиления. И в этом смысле: зачем России обременение в виде Беларуси, которая, какие бы деньги туда не вкладывались, все равно не играет по нашим правилам? Поэтому Лукашенко нужно будет что¬-то предпринять в этом направлении. Например, подписать соглашение об укреплении и расширении рублевой зоны. Возможно, будет назначен какой-то период, в течении которого Беларусь войдет в рублевую зону. Возникнет прецедент, при котором мы распространяем рублевую зону, но с соответствующими коррективами. Конечно, не будет так, как Лукашенко в свое время требовал, чтобы было два эмиссионных центра: один в Москве, другой в Беларуси. Но декларация, которая должна символизировать, по крайней мере, достаточно кардинальное экономическое сближение Беларуси с Москвой — наверняка будет. И большинство людей в Беларуси не станут выступать против укрепления военного сотрудничества с Россией и против расширения экономического сотрудничества. Вопрос заключается лишь в формулировках, которые бы устроили обе стороны.
«МЕЖКЛАНОВЫЕ СТОЛКНОВЕНИЯ В РОССИЙСКОМ ПРАВЯЩЕМ КЛАССЕ УЖЕ НАЧАЛИСЬ»
— Как мы помним, 3 сентября Лукашенко встретился с российским премьером Михаилом Мишустиным и протянул ему по-братски руку, в которую была вложена, как он сам выразился, «пленка» — радиоперехват переговоров Варшавы и Берлина, где речь шла об Алексее Навальном и о том, что его отравление, по сути, сфальсифицировано. Как вы оцениваете степень достоверности этой «пленки»? Российско-белорусские отношения благодаря этому наверняка улучшились, но сказано ли новое слово во всей этой темной истории с главой ФБК (Фонда борьбы с коррупцией)?
— Большинство специалистов высказали мнение, что это сфальсифицировано — причем, сфальсифицировано не дело Навального, а сама так называемая «пленка». Я думаю, все объясняется очень просто: к Лукашенко обратились за помощью, так как в истории с Навальным Россия оказалась в очень тяжелом положении, и Александр Григорьевич пошел навстречу. Вряд ли это была самостоятельная игра Лукашенко. Считаю, что определенные товарищи попросили его об этой услуге, а так как у наших спецслужб профессионализм уже не тот, который был еще 30-40 лет тому назад, то получилось так, как получилось.
— То есть, «пленка» — не козырь из рукава, а, к сожалению, карта из крапленой колоды?
— Он хотел оказать услугу, но у него не получилось. Думаю, что самостоятельно Александр Григорьевич на это бы не пошел, но его попросили. Это моя точка зрения.
— Однако «отравление Навального» прогремело в разгар белорусского кризиса. Не может ли оно быть с ним в некоторой тесной связи? Или есть какие-то иные причины, которые могли породить эту довольно странную историю?
— На самом деле в контексте этой истории Беларусь имеет достаточно косвенное значение. Скорее, то, что произошло с Навальным, связано с возможными процессами, которые могут проявиться в октябре.
— Октябрь — месяц для России достаточно роковой. Но что еще там может произойти?
— Есть определенные процессы в высших эшелонах т. н. российской элиты, но для большинства они протекают практически незаметно. Например, 8 сентября в Москве задержали и в тот же день арестовали через Басманный суд Москвы заместителя министра энергетики России Анатолия Тихонова (ему инкриминируют особо крупное мошенничество, а именно — хищение более 600 млн рублей — прим. ред.). На мой взгляд, этот арест гораздо ближе к тому, что случилось с Навальным, чем Беларусь.
— А какая здесь может быть связь?
— Задумайтесь, отчего Тихонова аресто