Ефим Курганов. Анекдоты о писателе Александре Куприне
Ефим Курганов - доцент русской литературы Хельсинкского университета. Автор книг: “Литературный анекдот пушкинской эпохи” (Хельсинки , 1995), “Анекдот как жанр” (СПб., 1997), “Опояз и Арзамас” (СПб., 1998), “Сравнительные жизнеописания. Попытка истории русской литературы” (2 тома; Таллин, 1999), “Василий Розанов и евреи” (СПб., 2000),и “Лолита и Ада” (СПб., 2001), “Похвальное слово анекдоту” (СПб., 2001), “Роман Достоевского “Идиот”. Опыт прочтения” (СПб., 2001), “Анекдот-символ-миф” (СПб., 2002), ""Русский Мюнхгаузен": Реконструкция одной книги, которая была в свое время создана, но так и не была записана" (М., 2017), "Анекдот и литературно-придворный быт (на материале русской жизни пушкинского времени)" (М., 2018) и др.
А.И. КУПРИН
Великий русский писатель А.И. Куприн был еще и несравненным драчуном и скандалистом. Истории о его невероятных проделках были некогда знамениты по всей России. Вот некоторые из них.
1
Мое знакомство с А.И. Куприным началось необычно. Было это вероятно в 1913 году, я сидел в своем рабочем кабинете на Невском в Петербурге, когда улыбаясь вошел ко мне художник Троянский:
- Это ваш автомобиль стоит у подъезда ? Я вам туда гостя посадил…
- Какого гостя, кого вы там посадили и зачем ?
- Не беспокойтесь, он ничего не украдет, он там спит… - опять, смеясь, ответил Троянский.
Зная его, как шутника, я подумал, что это только комическая прибаутка, а в действительности он пришел просить аванс, но когда через полчаса я садился в автомобиль, чтобы ехать к себе домой на Каменный остров, в автомобиле оказался спящий человек, а у автомобиля стоял Троянский и успокаивал меня:
- Это Куприн… пусть поспит, мы немножко с ним выпили… Возьмите его к себе, пока поедем, он очухается…
… Когда приехали на Каменный остров, Троянский отскочил, открыл дверцу и громко сказал:
- Александр Иваныч, замечательный коньяк!
Действие этих слов было магическое, Куприн сразу проснулся, мы вошли в дом, пришлось подать коньяк
(Вл. Крымов. Из кладовой писателя. Париж, 1951, с. 42).
2
… О скандальном столкновении Куприна с офицером Сахновским, а именно за столом, где сидел Куприн со своими телохранителями, началась перебранка; Корецкий дал затрещину Манычу (или наоборот), офицер сделал ему укоризненное замечание, и Куприн спосил его: «Почему вы носите орден на груди, а не на заднице, которую всегда подставляли японцам?» Офицер вызвал его на дуэль и дважды передал ему свою визитную карточку, которую Куприн, не читая, дважды порвал и выбросил
(Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов. М., 2008, с. 476).
Маныч Петр Дмитриевич ( ? – 1918) – литератор, журналист, его называли «оруженосцем А.И. Куприна».
3
Давал нам в «Лукоморье» свои рассказы и Куприн. Но получить их было не легко. Подобное дело сопровождалось иногда тяжелыми осложнениями. Как-то раз попросил я секретаря Влагина отправиться к Куприну в Гатчину и взять у него рассказ, который тот давно обещал нам. Секретарь поехал в Гатчину как раз в день нашего еженедельного собрания и обещал к вечеру вернуться и сообщить о результате поездки. Собрались мы в девять часов, но секретарь не явился. Ждем час – его нет. Берусь я за телефонную трубку, звоню к Влагину на квартиру. Сначала долго не отвечают, а затем слышу – кто-то возится у аппарата, сопит и кряхтит.
- Марк Николаевич, вы ? - спрашиваю.
- Ох… я.
- Мы вас ждем. Почему не приходите на собрание?
- Убирайтесь к чорту!
Голос у него странный, неузнаваемый. Вместо обычного приятного баритона сиплый, надтреснутый бас.
- То есть как к чорту? Вы у Куприна были ?
- Ббб… был.
- Давно вернулись?
- Ттт… только что.
- И что же?
- Ттошнит. И… гголова.
Поняв, что Марк Николаевич пьян, но узнав из дальнейших переговоров, что рассказ все-таки получен, я прошу незадачвливого секретаря поставить будильник, поспать час полтора, а затем прийти с рассказом на собрание, благо жил он совсем недалеко от редакции. К двенадцати часам Влагин явился. Лицо было зеленое, голова взлохмоченная, глаза красные. Так как обычно он никогда ничего не пил, вид у него был такой, как будто человек перенес тяжелую болезнь.
- Ну, что ? Ну, как ? – начали мы расспрашивать.
И он рассказал :
- Это было что-то ужасное.
Поехал я в Гатчину около трех часов,отправился к Куприну на квартиру, позвонил. И после нескольких звонков открывает дверь он сам. По его виду догадываюсь, что попал неудачно.
- Вам что? – мрачно спрашивает.
- Вы меня не знаете, Александр Иванович.
Я у вас бывал. По делам «Лукоморья».
- А! Верно!
Лицо Куприна изменяется, появляется улыбка. И затем он поворачивается назад, радостно кричит вглубь квартиры:
- Господа! Четвертый партнер прибыл!
Как ни старался я убедить хозяина, что должен сейчас же возвращаться в Петербург, что у меня спешные дела, - бесполезно. Заявил он, что не даст рассказа, если не сыграю с ними в винт, и потащил в кабинет. Там, за письменным столом, поставленным посреди комнаты, сидело два человека, находящихся в таком же состоянии духа, как и сам Александр Иванович: репортер Маныч и поэт Росляков, фигура которого от выпитого вина казалась особенно грузной. На столе находились бутылки, стаканы, кое-какие закуски. На диване у стены – тоже бутылки, но уже пустые.
- Садись, - приказыывает мне Куприн, выдвигая маленький столик для игры. – Сейчас начнем. Только, господа, - по большой. По маленькой не интересно.
Хотя я и играю в вист, но заниматься этим сейчас, ни с того, ни с сего, да еще в пьяной компании, мне совсем не хотелось. Однако, чтобы получить рассказ, пришлось покориться. Просидели мы так часа два, я стал отыгрывать. И тут-то началось самое неприятное.
- Братцы! – мрачно сказал вдруг Маныч, подозрительно взглянув на меня мутными глазами. - А не думаете ли вы, что он шулер ?
- Очень возможно, - согласился Рославлев.
- В таком случае подождем немного, а затем, если не прекратит выигрывать, начнем бить.
- Бросьте, господа, бросьте, - вмешался Куприн. – Никакой он не шулер. Чепуха. Но для игры шансы, действительно не равны. Мы пьяны, он – трезв. Это не годится. ну-ка, Маныч, придвинь к нему закуски и водку.
- Верно! Пусть пьет, подлец.
- Только к чему закуски? С закусками не так опьянеет.
Куприн налил водки в винный стакан и проятнул мне:
- Пей.
- Александр Иванович, - взмолился я. – Увольте. Я вообще не люблю ни водки, ни вина…
- Пей!
- А чтобы мне не выигрывать, освободите и от игры.
- Вот как? В таком случае – вон отсюда!
Глаза у Куприна стали зелеными. А все знают: когда делаются они зелеными, можно ожидать чего угодно. Покорился я, выпил; стал играть, снова выпил; начал проигрывать, опять выпил… В кабинете было дымно и душно. Иногда воздухе мелькали пустые бутылки, это Маныч освобождал стол, хватая их за горлышко и ловким движением перебрасывал через свою голову назад, на диван. До семи часов вечера тянулось мое мучение. В глазах мутилось, стены кабинета качались, стол плавал по полу, физиономии собутыльников то появлялись откуда-то из тумана, то исчезали. Но все-таки рассказ я, в конце концов, получил.
(А.М. Ренников. Минувшие дни. Нью-Йорк, 1954. С. 241-246).
4
Сегодня обедал вместе с Баранцевичем в ресторане Соловьева на Николаевской. Один из официантов сказал мне, что в первом кабинете сидит Куприн, уже захмелевший. Я предложил Баранцевичу заглянуть туда. Но он отказался: «Какое мне дело до пьяного Куприна?» - и ушел. В крохотном кабинете сидели Котылев (за бутылкой настоящего английского эля, но трезвый, Яогубцев (наполовину трезвый), Трозинер (трезвый), интеллигентного вида дамский портной по фамилии Катун (трезвый угощал всех коньяком), симпатичный юноша в очках по имени Михаил Пепенин, поэтические устремления которого поддерживает Вячеслав Иванов, и опухший, полупьяный Куприн. Как только я сел, Куприн вскочил со стула, потянул юношу (Пепенина) за рукав в мою сторону и крикнул ему: «На колени!», сам опустился на колени, перекрестился и поцеловал мой университетский значок, юноша проделал то же самое
(Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов, с. 576-577).
Баранцевич Казимир Станиславович (1851-1927) – прозаик.
Александр Иванович Котылев (1885-1917) – журналист, издатель, приятель А.И.Куприна.
Михаил Васильевич Пепенин (? – после 1917 г.) - поэт.
Федор Федорович Трозинер (? – 1919) – фельетонист «Петербургской газеты», друг А.И.Куприна.
5
Пришел Бронштейн и заявил, что сейчас явятся Куприн и Л. Андреев, они втроем только что приехали из Гатчины, где были у Куприна (до шести все протекало чинно, потом началось-таки непрерывное пьянство). Он (Бронштейн) расстался с ними уже в городе на вокзале. Прошел, однако, целый час – никого нет. Стало ясно: они продолжают пить в ресторане. Наконец, явились: Куприн навеселе, Л. Андреев – пьяный. Ноготь большого пальца равой руки был у Куприна совсем синий. Когда его спросили, в чем дело, он небрежно ответил: «Автомобиль», от компресса отказался. Скиталец начал читать свой (бесконечно длинный) рассказ «Гибнущий талант». Не успел он прочесть и первую страницу, как Куприн поднялся и, покинув кабинет, направился в столовую, где стол уже был заставлен яствами и напитками.
Л. Андреев сидел на стуле, низко опусти в голову и спал. Бронштейн разбудил его. Андреев встал и направился, пошатываясь в столовую. Некоторое время спустя я тоже встал и пройдя через (пустую( столовую, оказался в спальне. На кровати сидел Куприн, перед ним стоял Андреев; оба пили коньяк…Куприн сказал ему: «Я умен, а ты храбр». На что Андреев возразил: «Нет. Я умен, а ты – талант. Ежели б нам объединиться, мы образовали б одно великое целое, как, например, (помедлив) Глеб Успенский!» (это была скорее всего ирония, потому что, назвав Успенского, он улыбнулся). Куприн направился в кабинет, где Скиталец как раз закончил читать, и, обратившись к нему, сказал: «Я слушал с большим вниманием и даже отметил все недостатки».
Вернувшись в спальню, я узрел там картину, достойную пера или кисти большого художника: Андреев стоял перед зеркалом платяного шкафа, разглядывая себя: он то подходил близко, то отступал назад, то нагибался, то расправлялся… наконец безнадежно махнул рукой, сделал, качнувшись, шаг в сторону и убежденно произнес: «Готов!» Все уселись за стол ужинать, Андреев сидел на самом краю, справа от меня, так что я не мог за ним наблюдать. Куприн сидел наискосок от меня. Артистка Тиме пела цыганскую песню, и Куприн, когда начинался припев, громко свистел, заложив в рот два пальца. Неожиданно он воскликнул «Allez!» и швырнул графин с водкой в человека, сидевшего напротив, - тот успел ловко его подхватить (я был в таком ужасе, что не успел разглядеть, кто этот человек). Затем бросил в стену – через головы сидевших – какой-то сосуд, так что у него отвалился носик.
Однако это не нарушило уютной атмосферы: все продолжали петь под гитару… Я с кем-то разговаривал в кабинете, когда в столовой послышался невероятный шум. Бросившись туда, я увидел, что Куприн и Андреев стоят, подобно двум боевым петухам, друг против друга, и присутствующие пытаются их удержать. Что же произошло? Оказывается, Куприн, желая пошутить (так, по крайней мере, утверждают свидетели, да и вообще говорили, что Куприн вовсе не такой уж пьяный, каким желает казаться) схватил Андреева и нанес ему несколько боксерских ударов; при этом он прибегнул к приему «collier de force» (силовой захват), применять который профессиональным борцам строго-настрого запрещается) и начал его душить – так что лицо Андреева сделалось багрово-синим. С трудом удалось вырвать его из рук Куприна и оттащить в коридор.
Куприн стоял некоторое время, тяжело дыша и словно задумавшись. Потом вдруг схватил меня за сюртук, повернул и втащил в кабинет. Едва я мысленно приготовился к энергичному протесту, как из столовой вновь донеслись грохот и крики; я устремился туда и застыл на месте. Куприн. Словно обезумевший, нанес Абрамовичу пинок в живот и ударил Скитальца, а потом Бронштейна – кулаком в лицо. Я опять метнулся в кабинет – в этот самый миг Куприн и Маныч уже катались, сцепившись, позади меня и тузили друг друга. Несколько человек (всего было примерно тридцать гостей, в том числе – четыре дамы) бросились к дерущимся и растащили их; при этом Куприн лежал на полу, и четверо мужчин с трудом удерживали его. Это сцена так подействовала на меня, что со мной едва не приключилась истерика. И что самое страшное: кто-то, улыбаясь, успокоил меня замечанием, что это, мол, «совершенно обычное происшествие». Примерно через четверть часа я увидел в кабинете Куприна и Андреева (который рыдал), а между ними стоял Ходотов и уговаривал обоих помириться и поцеловаться… Оба стояли молчали, тут подошла жена Андреева и увела мужа в спальню. Еще через четверть часа я увидел в столовой Куприна и Маныча: они сидели друг против друга, последний что-то говорил, Куприн же молчал, слегка наклонив голову и пялясь перед собой (это должно означать, что его «мучает совесть»)
(Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов, с.566-568).
Николай Яковлевич Абрамович (1881-1923) - критик, публицист, историк литературы.
Яков Адольфович Бронштейн - химик, дружил с петербургскими писателями, которые часто собирались в его квартире.
Скиталец (С.Г. Петров) (1869-1941) - новеллист, романист, эссеист, поэт.
Николай Николаевич Ходотов (1878-1932) - актер Александринского театра. В его квартире на Коломенской улице часто собирались писатели и артиста.
6
Был единственный русский поэт, которого после 1917 года называли «господин», а не «товарищ».. Это – Юргис Бальтрушайтис, литовский подданный, писавший русские символические стихи. В первые годы революции он стал литовским послом, кажется, получил даже автомобиль, о котором прежде не смел и мечтать. Это был очень молчаливый господин высокого роста, редко расстававшийся с бутылкой. Он любил пить в одиночестве, прихлебывая вино небольшими глотками. Фамилия его была похожа на русское повелительное наклонение множественного числа. Поэтому, когда он познакомился с Куприным и сказал ему свою фамилию:
- Бальтрушайтис,
пьяный Куприн ответил:
- А я уже набальтрушался.
(К. Чуковский. Дневник 1930-1969. М., 1995. С. 442).
7
- Вы ведь в былое время, Александр Иванович, очень любили драться? Как теперь?
- Куда мне теперь драться. Давно все забыто… Вот, я помню, один раз дрались, так дрались… Приехал я в Чернигов. Пошли мы там в бильярдную. Играет на бильярде какой-то там, здоровенный мужчина. А мне говорят: вот это наш местный ветеринар Волкунас, придет с утра, займет бильярд и и никому целый день играть не дает. Как, говорю, не дает? Я подошел к нему и говорю: вы скоро кончите играть? – А вы, говорит, кто такой? – Вам, говорю, все равно, кто я такой. Когда вы играть кончите… - Убирайтесь, говорит, вон! – А так - бац его в морду. Ну и пошло… Я засучил рукава и как следует его отделал… Стал играть на бильярде… А он пошел, вымылся и опять приходит, и опять ко мне… Опять начались драться. Здорово дрались. Он весь в крови… Ушел… Поиграли мы на бильярде, выходим, а он стоит на тротуаре и ждет, и опять ко мне… Опять стали драться - долго дрались. И мне попало, но ему много больше… Пришел я в гостиницу, лег спать. Наутро встаю, только мыться стал, стучит кто-то в дверь. – Кто там?.. Входит опять Валкунас. – Что ты, говорю, опять драться пришел, мне уже надоело… - Да нет, говорит, скажите, пожалуйста, Зинаида Ивановна, что замужем за нашим лесничим, не ваша сестра? - Да, говорю, сестра… - Родная? – Да, говорю, родная… - Так извините меня, пожалуйста, я прошу извинения… Оказывается, он влюблен в нее был. Куприна-то он не знал, кто такой Куприн, а вот уже с братом Зинаиды Ивановны драться не хотел… Ну, мы и помирились, он и предлагает: пойдемте часа в четыре в эту бильярдную, сыграем партию вместе, чтоб видели, а то все-так в городе разговоры пошли… - Хорошо, пойдем… Пришли мы в бильярдную, как увидели нас, все до единого разбежались
(Вл. Крымов. Закат большого таланта. А.И. Куприн . в сб.: Дальние берега. М., 1994., с. 67).
__________
Говорили о Толстом. Из новых он признает только Куприна. Об Андрееве сказал:
– Андреев… Андреев все меня пугает, а мне не страшно.
(Дневники А.С. Суворина. С.: 511).
Андреев Леонид Николаевич (1871-1919) – писатель.
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky
А.И. КУПРИН
Великий русский писатель А.И. Куприн был еще и несравненным драчуном и скандалистом. Истории о его невероятных проделках были некогда знамениты по всей России. Вот некоторые из них.
1
Мое знакомство с А.И. Куприным началось необычно. Было это вероятно в 1913 году, я сидел в своем рабочем кабинете на Невском в Петербурге, когда улыбаясь вошел ко мне художник Троянский:
- Это ваш автомобиль стоит у подъезда ? Я вам туда гостя посадил…
- Какого гостя, кого вы там посадили и зачем ?
- Не беспокойтесь, он ничего не украдет, он там спит… - опять, смеясь, ответил Троянский.
Зная его, как шутника, я подумал, что это только комическая прибаутка, а в действительности он пришел просить аванс, но когда через полчаса я садился в автомобиль, чтобы ехать к себе домой на Каменный остров, в автомобиле оказался спящий человек, а у автомобиля стоял Троянский и успокаивал меня:
- Это Куприн… пусть поспит, мы немножко с ним выпили… Возьмите его к себе, пока поедем, он очухается…
… Когда приехали на Каменный остров, Троянский отскочил, открыл дверцу и громко сказал:
- Александр Иваныч, замечательный коньяк!
Действие этих слов было магическое, Куприн сразу проснулся, мы вошли в дом, пришлось подать коньяк
(Вл. Крымов. Из кладовой писателя. Париж, 1951, с. 42).
2
… О скандальном столкновении Куприна с офицером Сахновским, а именно за столом, где сидел Куприн со своими телохранителями, началась перебранка; Корецкий дал затрещину Манычу (или наоборот), офицер сделал ему укоризненное замечание, и Куприн спосил его: «Почему вы носите орден на груди, а не на заднице, которую всегда подставляли японцам?» Офицер вызвал его на дуэль и дважды передал ему свою визитную карточку, которую Куприн, не читая, дважды порвал и выбросил
(Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов. М., 2008, с. 476).
Маныч Петр Дмитриевич ( ? – 1918) – литератор, журналист, его называли «оруженосцем А.И. Куприна».
3
Давал нам в «Лукоморье» свои рассказы и Куприн. Но получить их было не легко. Подобное дело сопровождалось иногда тяжелыми осложнениями. Как-то раз попросил я секретаря Влагина отправиться к Куприну в Гатчину и взять у него рассказ, который тот давно обещал нам. Секретарь поехал в Гатчину как раз в день нашего еженедельного собрания и обещал к вечеру вернуться и сообщить о результате поездки. Собрались мы в девять часов, но секретарь не явился. Ждем час – его нет. Берусь я за телефонную трубку, звоню к Влагину на квартиру. Сначала долго не отвечают, а затем слышу – кто-то возится у аппарата, сопит и кряхтит.
- Марк Николаевич, вы ? - спрашиваю.
- Ох… я.
- Мы вас ждем. Почему не приходите на собрание?
- Убирайтесь к чорту!
Голос у него странный, неузнаваемый. Вместо обычного приятного баритона сиплый, надтреснутый бас.
- То есть как к чорту? Вы у Куприна были ?
- Ббб… был.
- Давно вернулись?
- Ттт… только что.
- И что же?
- Ттошнит. И… гголова.
Поняв, что Марк Николаевич пьян, но узнав из дальнейших переговоров, что рассказ все-таки получен, я прошу незадачвливого секретаря поставить будильник, поспать час полтора, а затем прийти с рассказом на собрание, благо жил он совсем недалеко от редакции. К двенадцати часам Влагин явился. Лицо было зеленое, голова взлохмоченная, глаза красные. Так как обычно он никогда ничего не пил, вид у него был такой, как будто человек перенес тяжелую болезнь.
- Ну, что ? Ну, как ? – начали мы расспрашивать.
И он рассказал :
- Это было что-то ужасное.
Поехал я в Гатчину около трех часов,отправился к Куприну на квартиру, позвонил. И после нескольких звонков открывает дверь он сам. По его виду догадываюсь, что попал неудачно.
- Вам что? – мрачно спрашивает.
- Вы меня не знаете, Александр Иванович.
Я у вас бывал. По делам «Лукоморья».
- А! Верно!
Лицо Куприна изменяется, появляется улыбка. И затем он поворачивается назад, радостно кричит вглубь квартиры:
- Господа! Четвертый партнер прибыл!
Как ни старался я убедить хозяина, что должен сейчас же возвращаться в Петербург, что у меня спешные дела, - бесполезно. Заявил он, что не даст рассказа, если не сыграю с ними в винт, и потащил в кабинет. Там, за письменным столом, поставленным посреди комнаты, сидело два человека, находящихся в таком же состоянии духа, как и сам Александр Иванович: репортер Маныч и поэт Росляков, фигура которого от выпитого вина казалась особенно грузной. На столе находились бутылки, стаканы, кое-какие закуски. На диване у стены – тоже бутылки, но уже пустые.
- Садись, - приказыывает мне Куприн, выдвигая маленький столик для игры. – Сейчас начнем. Только, господа, - по большой. По маленькой не интересно.
Хотя я и играю в вист, но заниматься этим сейчас, ни с того, ни с сего, да еще в пьяной компании, мне совсем не хотелось. Однако, чтобы получить рассказ, пришлось покориться. Просидели мы так часа два, я стал отыгрывать. И тут-то началось самое неприятное.
- Братцы! – мрачно сказал вдруг Маныч, подозрительно взглянув на меня мутными глазами. - А не думаете ли вы, что он шулер ?
- Очень возможно, - согласился Рославлев.
- В таком случае подождем немного, а затем, если не прекратит выигрывать, начнем бить.
- Бросьте, господа, бросьте, - вмешался Куприн. – Никакой он не шулер. Чепуха. Но для игры шансы, действительно не равны. Мы пьяны, он – трезв. Это не годится. ну-ка, Маныч, придвинь к нему закуски и водку.
- Верно! Пусть пьет, подлец.
- Только к чему закуски? С закусками не так опьянеет.
Куприн налил водки в винный стакан и проятнул мне:
- Пей.
- Александр Иванович, - взмолился я. – Увольте. Я вообще не люблю ни водки, ни вина…
- Пей!
- А чтобы мне не выигрывать, освободите и от игры.
- Вот как? В таком случае – вон отсюда!
Глаза у Куприна стали зелеными. А все знают: когда делаются они зелеными, можно ожидать чего угодно. Покорился я, выпил; стал играть, снова выпил; начал проигрывать, опять выпил… В кабинете было дымно и душно. Иногда воздухе мелькали пустые бутылки, это Маныч освобождал стол, хватая их за горлышко и ловким движением перебрасывал через свою голову назад, на диван. До семи часов вечера тянулось мое мучение. В глазах мутилось, стены кабинета качались, стол плавал по полу, физиономии собутыльников то появлялись откуда-то из тумана, то исчезали. Но все-таки рассказ я, в конце концов, получил.
(А.М. Ренников. Минувшие дни. Нью-Йорк, 1954. С. 241-246).
4
Сегодня обедал вместе с Баранцевичем в ресторане Соловьева на Николаевской. Один из официантов сказал мне, что в первом кабинете сидит Куприн, уже захмелевший. Я предложил Баранцевичу заглянуть туда. Но он отказался: «Какое мне дело до пьяного Куприна?» - и ушел. В крохотном кабинете сидели Котылев (за бутылкой настоящего английского эля, но трезвый, Яогубцев (наполовину трезвый), Трозинер (трезвый), интеллигентного вида дамский портной по фамилии Катун (трезвый угощал всех коньяком), симпатичный юноша в очках по имени Михаил Пепенин, поэтические устремления которого поддерживает Вячеслав Иванов, и опухший, полупьяный Куприн. Как только я сел, Куприн вскочил со стула, потянул юношу (Пепенина) за рукав в мою сторону и крикнул ему: «На колени!», сам опустился на колени, перекрестился и поцеловал мой университетский значок, юноша проделал то же самое
(Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов, с. 576-577).
Баранцевич Казимир Станиславович (1851-1927) – прозаик.
Александр Иванович Котылев (1885-1917) – журналист, издатель, приятель А.И.Куприна.
Михаил Васильевич Пепенин (? – после 1917 г.) - поэт.
Федор Федорович Трозинер (? – 1919) – фельетонист «Петербургской газеты», друг А.И.Куприна.
5
Пришел Бронштейн и заявил, что сейчас явятся Куприн и Л. Андреев, они втроем только что приехали из Гатчины, где были у Куприна (до шести все протекало чинно, потом началось-таки непрерывное пьянство). Он (Бронштейн) расстался с ними уже в городе на вокзале. Прошел, однако, целый час – никого нет. Стало ясно: они продолжают пить в ресторане. Наконец, явились: Куприн навеселе, Л. Андреев – пьяный. Ноготь большого пальца равой руки был у Куприна совсем синий. Когда его спросили, в чем дело, он небрежно ответил: «Автомобиль», от компресса отказался. Скиталец начал читать свой (бесконечно длинный) рассказ «Гибнущий талант». Не успел он прочесть и первую страницу, как Куприн поднялся и, покинув кабинет, направился в столовую, где стол уже был заставлен яствами и напитками.
Л. Андреев сидел на стуле, низко опусти в голову и спал. Бронштейн разбудил его. Андреев встал и направился, пошатываясь в столовую. Некоторое время спустя я тоже встал и пройдя через (пустую( столовую, оказался в спальне. На кровати сидел Куприн, перед ним стоял Андреев; оба пили коньяк…Куприн сказал ему: «Я умен, а ты храбр». На что Андреев возразил: «Нет. Я умен, а ты – талант. Ежели б нам объединиться, мы образовали б одно великое целое, как, например, (помедлив) Глеб Успенский!» (это была скорее всего ирония, потому что, назвав Успенского, он улыбнулся). Куприн направился в кабинет, где Скиталец как раз закончил читать, и, обратившись к нему, сказал: «Я слушал с большим вниманием и даже отметил все недостатки».
Вернувшись в спальню, я узрел там картину, достойную пера или кисти большого художника: Андреев стоял перед зеркалом платяного шкафа, разглядывая себя: он то подходил близко, то отступал назад, то нагибался, то расправлялся… наконец безнадежно махнул рукой, сделал, качнувшись, шаг в сторону и убежденно произнес: «Готов!» Все уселись за стол ужинать, Андреев сидел на самом краю, справа от меня, так что я не мог за ним наблюдать. Куприн сидел наискосок от меня. Артистка Тиме пела цыганскую песню, и Куприн, когда начинался припев, громко свистел, заложив в рот два пальца. Неожиданно он воскликнул «Allez!» и швырнул графин с водкой в человека, сидевшего напротив, - тот успел ловко его подхватить (я был в таком ужасе, что не успел разглядеть, кто этот человек). Затем бросил в стену – через головы сидевших – какой-то сосуд, так что у него отвалился носик.
Однако это не нарушило уютной атмосферы: все продолжали петь под гитару… Я с кем-то разговаривал в кабинете, когда в столовой послышался невероятный шум. Бросившись туда, я увидел, что Куприн и Андреев стоят, подобно двум боевым петухам, друг против друга, и присутствующие пытаются их удержать. Что же произошло? Оказывается, Куприн, желая пошутить (так, по крайней мере, утверждают свидетели, да и вообще говорили, что Куприн вовсе не такой уж пьяный, каким желает казаться) схватил Андреева и нанес ему несколько боксерских ударов; при этом он прибегнул к приему «collier de force» (силовой захват), применять который профессиональным борцам строго-настрого запрещается) и начал его душить – так что лицо Андреева сделалось багрово-синим. С трудом удалось вырвать его из рук Куприна и оттащить в коридор.
Куприн стоял некоторое время, тяжело дыша и словно задумавшись. Потом вдруг схватил меня за сюртук, повернул и втащил в кабинет. Едва я мысленно приготовился к энергичному протесту, как из столовой вновь донеслись грохот и крики; я устремился туда и застыл на месте. Куприн. Словно обезумевший, нанес Абрамовичу пинок в живот и ударил Скитальца, а потом Бронштейна – кулаком в лицо. Я опять метнулся в кабинет – в этот самый миг Куприн и Маныч уже катались, сцепившись, позади меня и тузили друг друга. Несколько человек (всего было примерно тридцать гостей, в том числе – четыре дамы) бросились к дерущимся и растащили их; при этом Куприн лежал на полу, и четверо мужчин с трудом удерживали его. Это сцена так подействовала на меня, что со мной едва не приключилась истерика. И что самое страшное: кто-то, улыбаясь, успокоил меня замечанием, что это, мол, «совершенно обычное происшествие». Примерно через четверть часа я увидел в кабинете Куприна и Андреева (который рыдал), а между ними стоял Ходотов и уговаривал обоих помириться и поцеловаться… Оба стояли молчали, тут подошла жена Андреева и увела мужа в спальню. Еще через четверть часа я увидел в столовой Куприна и Маныча: они сидели друг против друга, последний что-то говорил, Куприн же молчал, слегка наклонив голову и пялясь перед собой (это должно означать, что его «мучает совесть»)
(Ф.Ф. Фидлер. Из мира литераторов, с.566-568).
Николай Яковлевич Абрамович (1881-1923) - критик, публицист, историк литературы.
Яков Адольфович Бронштейн - химик, дружил с петербургскими писателями, которые часто собирались в его квартире.
Скиталец (С.Г. Петров) (1869-1941) - новеллист, романист, эссеист, поэт.
Николай Николаевич Ходотов (1878-1932) - актер Александринского театра. В его квартире на Коломенской улице часто собирались писатели и артиста.
6
Был единственный русский поэт, которого после 1917 года называли «господин», а не «товарищ».. Это – Юргис Бальтрушайтис, литовский подданный, писавший русские символические стихи. В первые годы революции он стал литовским послом, кажется, получил даже автомобиль, о котором прежде не смел и мечтать. Это был очень молчаливый господин высокого роста, редко расстававшийся с бутылкой. Он любил пить в одиночестве, прихлебывая вино небольшими глотками. Фамилия его была похожа на русское повелительное наклонение множественного числа. Поэтому, когда он познакомился с Куприным и сказал ему свою фамилию:
- Бальтрушайтис,
пьяный Куприн ответил:
- А я уже набальтрушался.
(К. Чуковский. Дневник 1930-1969. М., 1995. С. 442).
7
- Вы ведь в былое время, Александр Иванович, очень любили драться? Как теперь?
- Куда мне теперь драться. Давно все забыто… Вот, я помню, один раз дрались, так дрались… Приехал я в Чернигов. Пошли мы там в бильярдную. Играет на бильярде какой-то там, здоровенный мужчина. А мне говорят: вот это наш местный ветеринар Волкунас, придет с утра, займет бильярд и и никому целый день играть не дает. Как, говорю, не дает? Я подошел к нему и говорю: вы скоро кончите играть? – А вы, говорит, кто такой? – Вам, говорю, все равно, кто я такой. Когда вы играть кончите… - Убирайтесь, говорит, вон! – А так - бац его в морду. Ну и пошло… Я засучил рукава и как следует его отделал… Стал играть на бильярде… А он пошел, вымылся и опять приходит, и опять ко мне… Опять начались драться. Здорово дрались. Он весь в крови… Ушел… Поиграли мы на бильярде, выходим, а он стоит на тротуаре и ждет, и опять ко мне… Опять стали драться - долго дрались. И мне попало, но ему много больше… Пришел я в гостиницу, лег спать. Наутро встаю, только мыться стал, стучит кто-то в дверь. – Кто там?.. Входит опять Валкунас. – Что ты, говорю, опять драться пришел, мне уже надоело… - Да нет, говорит, скажите, пожалуйста, Зинаида Ивановна, что замужем за нашим лесничим, не ваша сестра? - Да, говорю, сестра… - Родная? – Да, говорю, родная… - Так извините меня, пожалуйста, я прошу извинения… Оказывается, он влюблен в нее был. Куприна-то он не знал, кто такой Куприн, а вот уже с братом Зинаиды Ивановны драться не хотел… Ну, мы и помирились, он и предлагает: пойдемте часа в четыре в эту бильярдную, сыграем партию вместе, чтоб видели, а то все-так в городе разговоры пошли… - Хорошо, пойдем… Пришли мы в бильярдную, как увидели нас, все до единого разбежались
(Вл. Крымов. Закат большого таланта. А.И. Куприн . в сб.: Дальние берега. М., 1994., с. 67).
__________
Говорили о Толстом. Из новых он признает только Куприна. Об Андрееве сказал:
– Андреев… Андреев все меня пугает, а мне не страшно.
(Дневники А.С. Суворина. С.: 511).
Андреев Леонид Николаевич (1871-1919) – писатель.
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky