Война бывает первая, а после не кончается…
Мины — это настоящий ужас для саперов. Считается, что на сегодняшний день нет ни одного сколько-нибудь надежного средства их поиска. Даже ранее надежный способ поиска с помощью некогда эффективного щупа с появлением неконтактных датчиков цели (сейсмических, геофонных, инфракрасных, радиолокационных) стал практически бесполезным. Мина теперь просто не подпустит сапера к себе. Она взорвется раньше, чем тот ее обнаружит. Помню, как, вернувшись с войны, уже в мирном Челябинске долго не осмеливался ступить на зеленый газон. Потому, что там трава, а под ней земля — значит, там могут быть прикопанные мины…
Чему же нас научила уже забытая многими Афганская война, я расспрашиваю 62-летнего ветерана, старшего сержанта Григория Соболева:
— Григорий Анатольевич, где и кем вы служили?
— Как и мечтал с детства, Владимир Васильевич, в десанте. 103-я воздушно-десантная дивизия, 350-й гвардейский парашютно-десантный полк. В учебной части учился на разведчика, а уже по прибытии в Афганистан попал в саперную роту, в отдельный взвод боевых машин разграждения…
И я молчу, и он молчит,
А память не ломается…
— Вот поподробнее об этом…
— Отдельный взвод разграждения (разминирования) предназначен для проделывания проходов в минно-взрывных заграждениях, очистки местности от мин, невзорвавшихся снарядов, авиабомб, фугасов и других взрывоопасных предметов.
В Афганистане воевал с октября 1982-го по июнь 1984 года…
— Третий год Афганской войны уже поубавил нам всем оптимизма, ведь каждый день ее можно было приравнять к десятилетиям мирной жизни, если такое сопоставление возможно…
«Черные тюльпаны» регулярно увозили в Союз павших. А на их места тут же прибывали безусые юные, знавшие о войне только по фильмам, книгам да школьным рассказам ветеранов Великой Отечественной, мальчишки...
— Занимались мы разминированием. На базе танка, спереди, был установлен трал. Был я командиром экипажа, и мы шли всегда впереди колонны. Поэтому нас звали смертниками. Потому, что по «голове» колонны из засады всегда в первую очередь открывали огонь. Ну и первыми всегда подрывались на противотанковых минах и управляемых фугасах именно мы, чтобы перегородить дорогу колонне, а затем спокойно ее расстрелять. Какое-то время у ребят, чтобы среагировать, еще было... А по нам стреляли всегда неожиданно.
У нас был такой сапер Сергей Зубков из Елабуги, он старше меня был, на полгода раньше его призвали. И вот он подрывался 11 раз — 11 тяжелых контузий. После последней у него все, крыша поехала, он дослуживал просто, его на боевые уже не брали, чтобы до дембеля дожил…
— Да… Как с этим вообще можно было служить, да еще на войне? Там же куча последствий: головные боли, потеря слуха, головокружение…
— Это еще и травмы позвоночника, переломы, ушибы…
— Это у него все было?
— У него, у нас всех. А у Сергея потом была первая группа инвалидности, он приезжал ко мне в гости. Знаете, от такого количества травм головы всегда бывают отклонения… Человек вдруг среди нормального разговора начинает барагозить… А так нормально вроде бы, вспомнить даже что-то может.
И у меня тоже три подрыва было — три контузии…
Вопрос: «Зачем и почему?»
Оставим без внимания…
— А на чем подрывались? Откуда у «мирных» крестьян такое количество мин?
— Нам рассказывали для примера, что во время войны во Вьетнаме бойцы армии освобождения Южного Вьетнама (Вьетконга) в конце концов сумели с помощью мин свести к нулю техническое превосходство американской армии. После этого война самой развитой в военно-техническом отношении армии мира с противником, не имевшим почти никакого оружия кроме стрелкового, пошла на равных…
И у нас тогда недостатка в подобных изделиях не было. В основном у духов были американские и итальянские мины…
— Противотанковые?
— Ну почему только противотанковые? Были и противотранспортные. Были всего по два с половиной килограмма заряды (в тротиловом эквиваленте) — это для машин, для бэтээров… Были и значительно серьезнее…
— Расскажи о своих ощущениях, когда подрывался? Я, когда подрывался, запомнил только, что сначала чувствуешь кислый вкус на губах, а потом уже слышишь звук взрыва, успеваешь даже как-то среагировать…
— Вспоминаю, что наваливалась темнота, грохот и все, а потом тебя в чувства приводят… на земле уже. Один раз мы на фугасе подорвались, и все, кто в машине был, из нее повылетали. Такой силы взрыв был. Взорвалось под правой гусеницей, механик-водитель остался в танке, а мы всегда с открытыми люками ездили, чтобы во время взрыва не было замкнутого пространства, чтобы давление было меньше при подрыве и контузило легче…
Был тогда с нами и начальник инженерной службы полка, майор Леонтьев. Потом машину осматривали — трех катков справа как не бывало. А нас с майором на вертушке в госпиталь увезли…
— Рвало барабанные перепонки?
— Да, конечно. Потом в госпитале срезали на шее фасцию и заклевали отверстия… Получше конечно стало, но не на много, у нас это профессиональное. Сказали мне: «Все — теперь у тебя тугоухость пожизненная…».
Мудрец сказал: «Господь дает по силам испытания»
— Я тоже очень не люблю тех, кто тихо разговаривает. Мне сначала перепонку прижигали концентрированной трихлоруксусной кислотой. Ощущение было, будто молния в мозг ударила, — там 12 нервов иннервируют перепонку. Хотели, чтобы рубец дырку затянул, но не помогло, — потом тоже клеили. А в конце даже титановый протез поставили: слуховые косточки разошлись…
— У меня с тех пор вторая группа инвалидности. Связывают с повреждением позвоночника и контузией… После Афганистана был выявлен перелом позвоночника. Это когда после подрыва мы из люков танка вылетели…
Я не знал тогда, что позвоночник у меня сломан, когда в госпитале уже врач осматривал, командовал мне: «Подними руки, ноги, повернись спиной». Я повернулся, а он мне: «Чего это у тебя на спине такой синяк большой? Нагнись!». Я нагнулся. А он: «Все нормально, сержант».
Потом уже из армии домой вернулся и начались проблемы с позвоночником… Все болело и болело, постоянно был на больничном, потом нога отказала и меня привезли в госпиталь… Теперь получаю обычную пенсию 20 000 и еще столько же за инвалидность…
— Получается, что если ты на войне в саперы попал, то быть тебе инвалидом…
— По-русски — да. У нас все, кто на боевых машинах разграждения служил, практически все инвалиды, все с инвалидностью…
— Вы только колонны сопровождали?
— Нет, конечно. Мы постоянно на боевые выходили. Наш полк, наверное, один из самых боевых был. Разведчики всегда говорят, мол, мы в разведвыходе первыми идем. Мы их всегда поправляем: «Не вы, а саперы». Потому что сейчас, в современной войне, без саперов никуда: минная война поставлена очень широко. И опять же — первый огонь открывается всегда по нам… Смертность среди саперов самая высокая в полку…
— И как ты? Вышел из войны?
— Нет, конечно. Уже дома что-то про войну как обычно снилось. Мама меня будит: «Ой, сынок, ты так сильно матерился во сне. Даже папка у нас таких слов не знает…». Сейчас, конечно, поменьше, но иногда все равно бывает: то в плен духи тебя берут, то в пропасть прыгаешь… Кошмар одним словом.
Война свой отпечаток все равно наложила. Есть у нас ребята, с кем тяжело даже нам разговаривать. Есть те, кто меньше в боях принимал участие, а пострадал больше…
— А как твое посттравматическое стрессовое расстройство поживает? Медики, наверное, тобой занимаются?
— Не, кому мы нужны… Единственное, когда вернулся домой, месяца через три, вызвали в поликлинику, таблетки выдали, чтобы заразу какую не завез из Афгана… И все. Но мне еще повезло: у меня жена фармацевт, она следит за моим здоровьем.