Сидели и читали стихи
Коренная москвичка, она в Петербурге была всего два раза. И уже в свой первый приезд сюда в конце декабря 1916 года Марина Цветаева, первый, как считал Иосиф Бродский, поэт ХХ века, оказалась поражена, околдована удивительным городом…
«Над Петербургом стояла вьюга. Именно – стояла: как кружащийся волчок – или кружащийся ребёнок – или пожар. Белая сила – уносила. Унесла она из памяти и улицу и дом, а меня донесла – поставила и оставила – прямо посреди залы – размеров вокзальных, бальных, музейных, сновиденных…». Так описала Цветаева свои первые впечатления в 1920 году в очерке «Нездешний вечер».
Что за «сновиденный» зал? Где, в каком доме Петрограда он располагался? Речь о квартире известного инженера-кораблестроителя Иоакима (Акима) Самойловича Каннегисера. В том доме в Саперном переулке, 10, по словам М. Алданова, бывал тогда весь Петроград. Хозяин квартиры, которого Марина Цветаева про себя называла Лордом, встретил её, как она сама потом вспоминала, ласково:
«– А, так вот вы где? – важный пожилой голос. Отец Серёжи и Лёни, известный строитель знаменитого броненосца – высокий, важный, иронический, ласковый, неотразимый…
– Почему поэты и поэтессы всегда садятся на пол? Разве это удобно? Мне кажется, в кресле гораздо приятнее...
– Так ближе к огню. И к медведю.
– Но медведь – белый, а платье – тёмное: вы вся будете в волосах.
– Если вам неприятно, что я сижу на полу, то я могу сесть на стул! – я, уже жёстким голосом и с уже жаркими от близких слёз глазами.
– Что вы! Что вы! Я очень рад, если вам так – приятно... (Пауза.) И по этой шкуре же все ходят...
– Crime de lese-Majeste! То же самое, что ходить по лилиям.
– Когда вы достаточно изъявите ему своё сочувствие, мы пройдём в гостиную и вы нам почитаете. Вас очень хочет видеть Есенин – он только что приехал»...
И взволнованная Цветаева читала свои стихи блестящему собранию элиты Серебряного века, и это был её триумф.
Цветаева вспоминала: «Начало января 1916 года, начало последнего года старого мира. Разгар войны. Тёмные силы. Сидели и читали стихи. Последние стихи на последних шкурах у последних каминов...».
Мне нравится, что Вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не Вами.
«О, как там любят стихи!»
В город на Неве Цветаева приехала в конце декабря 1916 года, а уехала 20 января рокового 1917-го, пробыв в тогдашней столице немногим более трёх недель.
«Это было в 1916 г., зимой, я в первый раз в жизни была в Петербурге, – писала она в 1921 году в письме Михаилу Кузмину. – Я дружила тогда с семьёй К<аннегисе>ров… они мне показывали Петербург. Но я близорука – и был такой мороз – и в Петербурге так много памятников – и сани так быстро летели – всё слилось, только и осталось от Петербурга, что стихи Пушкина и Ахматовой. Ах, нет: ещё камины. Везде, куда меня приводили, огромные мраморные камины – целые дубовые рощи сгорали! – и белые медведи на полу (белого медведя – к огню! – чудовищно!), и у всех молодых людей проборы – и томики Пушкина в руках… О, как там любят стихи! Я за всю свою жизнь не сказала столько стихов, сколько там, за две недели…»
Петроград предстал перед ней, москвичкой, столицей поэзии, где всё время звучали стихи. Конечно, как поэту Цветаевой хотелось её «завоевать». Она мечтала увидеть наконец обожаемых ею Блока и Ахматову. Но с ними встретиться Марине не удалось. Зато случились другие волнующие встречи. В доме Каннегисеров она познакомилась с поэтом Михаилом Кузминым. Очарованная с первого взгляда его обликом, она надолго запечатлела в памяти тот самый «нездешний» вечер. Встретилась она и с Мандельштамом.
После возвращения в Москву Цветаева, судя по стихам тех дней, стала ощущать себя какой-то иной, обновлённой. Как отметили критики, в её лирической героине стало просыпаться некое московское российство – контрастом европеизму образов и ощущений, внушённых Северной столицей.
Во второй (и в последний) раз Цветаева приехала в Петербург, уже называвшийся Ленинградом, 18 июня 1939 года вместе с сыном Георгием, вернувшись из эмиграции. В городе жила тогда Анна Трупчинская, урождённая Эфрон, старшая сестра Сергея Эфрона, мужа поэтессы, та не решилась впустить в дом приезжих из запретной тогда заграницы. Родственница спустилась к Цветаевой, и они долго гуляли втроём по Ленинграду. В тот же вечер на поезде Марина Ивановна с сыном вернулись в Москву.
Родилась в Москве
Отец Цветаевой – профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед, впоследствии директор Румянцевского музея и основатель Музея изящных искусств. Стихи Марина стала писать в возрасте ещё шести лет. Как и все поэты, она была человеком с ранимой психикой, ещё в юности отличаясь бурными переменами настроения. В семнадцать лет тайком от отца начала курить и пить, выбрасывая бутылки прямо из окна. Красила волосы, брила голову в надежде, что новые волосы потом начнут виться… Сама о себе она писала:
Кто создан из камня, кто создан из глины, –
А я серебрюсь и сверкаю!
Мне дело – измена, мне имя – Марина,
Я – бренная пена морская.
Это было баловством, бравадой юности? Её муж Сергей Эфрон так писал о Цветаевой в эмиграции в письме к Волошину: «М<арина>– человек страстей. Гораздо в большей мере, чем раньше – до моего отъезда. Отдаваться с головой своему урагану для неё стало необходимостью, воздухом её жизни…»
Другие, знавшие её, вспоминали, что ещё в гимназии Марина показывала, как затянет на шее петлю. А однажды чуть ли не пыталась застрелиться прямо на спектакле «Орлёнок» с участием Сары Бернар. В 18 лет она встретила «неправдоподобно красивого» юношу – Сергея Эфрона, который до конца оставался главным мужчиной в её жизни, несмотря на все цветаевские романы и даже «дружбу» с Софьей Парнок. В 1912 году Цветаева вышла замуж за Сергея Эфрона, у них появилась дочь Ариадна. Вторая дочь Марины, Ирина, умерла в возрасте трёх лет. В 1925 году родился сын Георгий, которого она любила безумно.
В 1922 году Цветаева уехала в эмиграцию. Сначала оказалась в Берлине, затем в Чехии и Париже, где прозябала в унизительной нищете. «Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём, – вспоминала потом Цветаева. – Мой единственный доход – от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода».
Уезжала Цветаева из Парижа в состоянии полной безнадёжности. Про её мужа, Сергея Эфрона, говорили, что он стал агентом ОГПУ и занимался вербовкой других эмигрантов. Нина Берберова в книге «Курсив мой» вспоминает, что в 1937 году в Париже после панихиды по Сергею Волконскому по выходе из храма никто не подал руки Цветаевой. Она стояла одна, в слезах. Все шли мимо…
Возвращение на плаху
Цветаева вернулась в СССР в 1939 году. На родине её тоже преследовала самая унизительная бедность. Одному своему знакомому она говорила: «Мужа забрали, дочь забрали, меня все сторонятся. Я ничего не понимаю в том, что тут происходит, и меня никто не понимает. Когда я была там, у меня хоть в мечтах была родина. Когда я приехала, у меня и мечту отняли». А тут ещё грянула страшная война...
Из Москвы, к которой стремительно приближались гитлеровские войска, вместе с сыном Цветаева уехала в Елабугу, где оказалась в самом отчаянном положении. В Чистополе, где в основном находились эвакуированные литераторы, Цветаева получила согласие на прописку и оставила заявление: «В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26 августа 1941 года». 28 августа она вернулась в Елабугу, а 31 августа от отчаяния повесилась. Похоронена великая поэтесса в Елабуге на Петропавловском кладбище.
Такой же печальный конец ждал почти всех других участников её волшебных «Нездешних вечеров» в Петрограде и всех членов её семьи. Один только поэт Михаил Кузмин умер своей смертью от воспаления лёгких в больнице в Ленинграде.
Злая судьба преследовала Цветаеву и после смерти. Точное расположение могилы великой русской поэтессы до сих пор неизвестно. На южной стороне кладбища в 1960 году сестра поэтессы, Анастасия Цветаева, установила крест с надписью: «В этой стороне кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева». Десять лет спустя на этом месте было сооружено гранитное надгробие. На нём нет стихотворной эпитафии, но Марина написала её для себя сама:
Не думай, что здесь – могила,
Что я появлюсь, грозя...
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!
И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились...
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!
Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед:
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.
Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.
Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли...
– И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли…