Вереск потери

Евгений Морозов

Родился в Нижнекамске. Окончил филологический факультет Елабужского государственного педагогического института. Публиковался в журналах «Дети Ра», «Стороны света», «Артикль», «Зинзивер», «Футурум АРТ» «Формаслов», газетах «Поэтоград», «Литературные известия» и др. Финалист поэтических конкурсов («Вечерние стихи», «Хижицы»). Член «Союза писателей XXI века». Автор четырёх книг стихотворений.

* * *

Двор, где гербарием стали клёны,

дом, где шаги стучат;

здесь под скрипенье тахты зелёной

был я на свет зачат.

По воплощенье в комок ребёнка,

бурым пупком клеймён,

резаным голосом выпал звонко

из глубины времён.

В этом дворе, где шумел, бывало,

дождь и набег ветров,

я напридумывал игр немало

и намечтал миров.

Муж умудрённый, что знал шаманство

детства, ступая в след

пыльных пращуров сквозь пространство

самых счастливых лет,

не возвращайся туда, где прожил

царствуя и любя,

ибо всё это примерно то же,

что не узнать себя.

Стены, дороги, заборы, реки

те же, но грустно всё ж,

что изменился ты и навеки

в прошлую жизнь не вхож.

Пусть чем взрослее, тем больше фальши,

но для себя ясней:

стебель тела загнётся раньше

детских твоих корней.

* * *

Ты человек хороший: надо тебя убить.

Как человек хороший – должен ты мёртвым быть,

чтобы ещё стать лучше, ибо со всех сторон

так говорят плохие. Так говорит закон.

Много таких, хороших, много людей со дна

лишь баламутят воду и не похожи на

всех остальных, а значит, этот пример – обман.

Так говорит порядок. Так говорит тиран.

Не выпрямляйся в правду, не прикажи добру...

Лучше по стойке смирно жди на кривом ветру,

мы бы тебя жалели, только напрасно сметь

жизнь даровать, когда уж так полагает смерть.

При исполненье долга – может, примерно так,

глядя в прицел, считает самый твой лучший враг,

так говорит верховный, как бы он ни был плох,

так промолчат в народе... Так заставляет бог...

Знаменем кровной веры, именем всех побед

словно наполнен воздух, словно пропитан свет,

и полюса системы, сложенной не вчера,

по производству хлеба, хаоса и добра...

* * *

Вот и в лице твоём – вереск потери,

в сказках-глазах – ни огня,

я ли губами тогда не проверю,

как они видят меня.

Как они любят, как они дрогнут,

вспыхнут, как из пустоты,

и говорят, что горят, что всё могут,

если ты есть, если ты…

Вот ты и счастлив тогда, вот и звóнок,

вот и во взрослой груди

сердце – обиженный резкий ребёнок –

места не находи…

Чувствуя в эти минуты живучий

свет через самую тьму,

как ты негромко, но крепко прикручен

к сердцу другому, к нему.

И в этом свете улыбки-минуты,

свете лица одного –

не понимаю, но должен, как будто

просто держаться его.

Просто, как будто отдёрнули шторы

и отопили февраль,

и как вошла ты – во взгляде которой

самая близкая даль.

Солнце от женщины, ставшее ближе,

в самую ночь и в зарю

видишь меня ты, как я тебя вижу,

чувствую и говорю.

Женщина, что не жила, не любила,

если не ты с ней теперь,

женщина-стало, женщина-было,

женщина-просто-поверь…

* * *

Дом построишь, посеешь древо,

человечка на свет родишь

и глядишь – ни ствола, ни сева,

ни привета. Равнина лишь.

В день сгоревших кленовых листьев,

в месяц яблонь и год дождей

ум твой взорванный, зверь когтистый,

отрывается от людей.

Средь предсмертных предзимних красок

за шуршанием ветров и строк

возвращается он из сказок,

понимает, что одинок.

Понимает про жизнь, про лето,

как едва заступи зима –

то ни родственников, ни света,

кроме собственного ума.

Понимает, что близких нету

одиночеству одному,

кроме дуба, что встретил где-то,

что навстречу молчит ему.

Кровь, смешавшаяся вначале,

после снега разделена:

все – чужие в своей печали,

потому что не всё весна.

Полюби тебя зверь когтистый,

приручи и к огню подвинь

не за то, что такой пушистый,

а за хмурь твою и за синь.

Не за то, чтобы было ровно,

но стояли в тепло и в снег

между нами бы крепко, кровно –

дом ли, дерево, человек...

* * *

Долгой нитью, тёплой болью,

чуткой нежностью в крови,

связью крепкой – мы с тобою,

разорви не разорви...

Так глядишь и видишь сразу,

как свободен и что цел

человек, но так привязан

к морю слов и разных дел…

К полусчастью и несчастью,

к дому, городу, стране

и глазам, какие часто

вспоминает, как во сне...

Он старается спокойно,

он куда сильней всего,

но спешащее, но больно,

но есть сердце у него...

У него покой порою

не заводится в груди,

у него внутри, не скрою,

так – что лучше уж гляди..

От темнóт до свéтов верхних

проживая чувства, будь –

у него (неё), у всех них –

чувство нити, словно путь...

Словно зов во тьме пропащей,

где иные не важны,

кроме нити уводящей,

жизни, музыки, струны…

* * *

Ни жести, ни грусти

в лице твоём, друг,

ни чувства на чувстве

от рек и разлук.

Раскрошены реки

на камни и льды,

застывшие в беге

минувшей воды.

Заряженный воин,

средь вёсен и зим

ты стал так спокоен,

так невозмутим.

За холод снаружи –

внутри из огня,

ты, может, тому же

научишь меня.

Чтоб было нетрудно

в стихии любой,

и чувство, как будто

владеешь собой.

Хоть ты не научишь,

а я не смогу,

и лучше не лучше –

застыть на бегу...

За время, когда мне

окрепнуть придёт,

раскрошатся камни

и огненный лёд.

Останутся где-то

все лица вдали –

стечение света,

воды и земли.