Читать нельзя смотреть: как Рубинштейн, Пригов, Пивоваров и компания изменили книги
Искусствовед Тамара Галеева — о том, что такое «книга художника», почему их не найти в ритейле и не прочитать в метро и как Пригов с Рубинштейном очищали слова от идеологического яда с помощью консервных банок и древесины.
Где заканчивается обычная «книга с картинками» и начинается «книга художника»?
«Книга художника» смыкается со многими областями художественного творчества, а с иллюстрированной книгой у неё генетическая связь. Так что граница между ними изначально едва уловима. Но она обозначается тем чётче, чем меньше тираж книги, чем сложнее в ней взаимоотношение текста и изображения, перестающего просто «иллюстрировать», но идущего самостоятельным путём, создающим свою историю.
Наконец, граница между этими способами организации книги обозначается ещё и большим количеством уникальных элементов, выявляющих руку художника — надписей, рисунков, цветовых и фактурных добавлений, сделанных вручную. Вот тогда и начинается полноценная «книга художника».
Именно такие книги были представлены на выставке в Екатеринбургском музее ИЗО. Они пришли к нам прежде всего из коллекции Леонида Тишкова — художника, литератора, перформера, чрезвычайно известного в сфере современного визуального искусства.
Может ли «книга художника» существовать без единого слова и останется ли она при этом книгой? В какой момент она вообще перестаёт быть объектом для чтения и становится скульптурой или арт-объектом?
У «книги художника» очень широкий спектр возможностей в силу того, что она рождается на пересечении живописи, графики, дизайна, литературы, театра, новых медиа и прочего. И на этих стыках, зазорах возникают книги, в которых утрачиваются привычные признаки книги — в первую очередь те, что строятся на культе вербальности и обязательности текста. Нарастание визуальности, объектности, скульптурной выразительности, жестовости может привести к тому, что слово как таковое исчезает или, во всяком случае, маскируется в пространстве такого предмета — как в книге «Повсюду белеющий иней» Валерия Орлова, в белых листах бумаги ручного литья которой едва проглядывают отдельные буквы-знаки.
Но и в такой книге сохраняется высказывание, даже нарратив, но уже чисто визуального характера. Лучший пример — книга «Обет молчания» челябинского художника Александра Данилова, посвящённая 40-дневному христианскому посту. В ней слова присутствуют только в названии на обложке и в выходных данных, а весь основной блок — это последовательная смена геометрических форм-прорезей. Они ведут через смену цветовых блоков бумаги и геометрических идеальных форм к символическому сиянию пасхального золотого треугольника на последней странице.
Можно вспомнить и яркие декоративные книжки-раскладушки московского дизайнера Михаила Молочникова, восходящие к традициям русского авангарда, оперирующие исключительно геометрическими абстракциями, в которых воплощается некое совершенство мира идеальных форм. Наконец, это деревянные объекты Петра Банкова начала 1990-х, в которых нет ни одной буквы, но в них сохраняется конструкция, напоминающая книжный разворот, брутальная пластика которого не вызывает сомнений в книжной принадлежности.
Почему в России «книга художника» так тесно связана с неофициальным искусством? Можно ли сказать, что это был способ обхода цензуры: то, что нельзя напечатать в типографии, можно «самиздать» как арт-объект в единственном экземпляре?
«Книга художника» связана с неофициальным искусством только в определённый период — в 1970–1980-е. Да, это важный период её рождения и самоопределения, осознания уникальной возможности выйти из-под идеологического контроля. Это была возможность напечататься, хотя и крошечным тиражом.
Вместе с тем и в эти годы была ещё и чисто художественная потребность в создании таких книг, обладающих своей аскетичной эстетикой — советую обратить внимание на концептуальные книги Анны Таршис и Сергея Сигея свердловского периода («Уктусская школа», 1964–1974-е) и уникальные фотокниги Евгения Малахина (он позднее стал Б. У. Кашкиным).
Как определяется тираж «книги художника»?
Есть сложившиеся представления о тираже «книги художника», который варьируется от единственного экземпляра до трёхсот (конечно, может быть и больший). Он зависит от техники изготовления и способа печати. Чем меньше тираж, тем уникальнее книга, разумеется. Часто её издатели сознательно ограничивают тираж, уничтожая печатную форму.
Почему ритейл полностью игнорирует этот формат? Дело только в сложности логистики и высокой цене или в том, что «книга художника» разрушает сам паттерн потребления литературы — её нельзя «проглотить» в метро и поставить на полку?
У «книги художника» всё-таки ограниченный круг потребителей — она элитарна, её сложно продавать в обыкновенном книжном магазине, даже в библиофильском отделе. Скорее, её место в галереях современного искусства, в музейных магазинах, где их тоже пока практически нет. Зато в последнее время она стала появляться на ярмарках современного искусства (стенды Livre d'artiste на Cosmoscow), специальных графических событиях. Это внушает надежду на расширение рынка.
На вашей выставке были представлены книги из дерева, металла и кожи. Когда материал носителя становится слишком «громким», не превращается ли текст в простую декорацию? Есть ли риск, что зритель запомнит «железную книгу», но не вспомнит ни одной строчки из неё?
Обычно такие книги из «громких» материалов содержат немного текста, который ещё и подаётся «крупными формами». Более того, в такой книге текст может быть сознательно сокрыт, запрятан (как в «Железном дровосеке» Леонида Тишкова), но образный смысл всё равно сохраняется в памяти зрителя-читателя. Да, это особенность такой книги, в которой художник — равноправный автор.
Когда текст превращается в «иконический знак» на поверхности объекта, остаётся ли он литературой? «Книга художника» — это в целом больше про литературу или про что-то другое?
Книга художника — это очень сильно про литературу! Большинство её создателей, простите, не только внимательно читают и перечитывают классику, но и сами очень много пишут текстов.
Чтение — это процесс интровертный. Восприятие объекта — экстравертный. Как «книга художника» справляется с этим когнитивным диссонансом? Что должен делать зритель/читатель: погружаться в смыслы или любоваться формой?
По моему ощущению, первичными в восприятии «книги художника» являются её визуальные качества, которые неизбежно ведут и к погружению в смысл. Художник Василий Власов, например, определяет свои произведения как «книга для глаз»: даже если в них есть текст, он скорее нечитаемый, просматриваемый.
Для концептуалистов слово всегда было «подозрительным», отравленным идеологией. «Книгу художника» можно считать попыткой вылечить слово через помещение его в необычный материальный контекст — на консервную банку или на дерево, например?
Да, пожалуй, с этим можно согласиться. Но это относится именно к текстам, изживающим идеологические клише, иронически переносящие их в другой контекст, в том числе и материальный. На нашей выставке, к сожалению, не было, например, консервных банок Дмитрия Пригова, но зато много дерева, металла, текстиля, которые коррелируют с художественностью слова и добавляют ему не просто материальной осязательности, но и определённой эстетики.
Лев Рубинштейн заменил книгу картотекой. Можем ли мы считать такой формат тоже книгой, если в нём нарушена заданная автором последовательность страниц?
В картотеке Льва Рубинштейна всё-таки есть определённая последовательность страниц: она обеспечивалась в некоторых случаях изначальным наличием собственно каталожного ящика, в котором, как и в традиционном библиотечном каталоге, есть строгая последовательность. В представленном на выставке фрагменте «картотечной книги» утрачена эта материальная основа. Зритель-читатель должен её домыслить!
Пригов часто визуализировал текст так, что его становилось невозможно прочесть. В чем здесь главный жест: в сакрализации слова, превращении его в икону или в его аннигиляции — превращении в бессмысленный графический шум?
В «Стихограммах» Дмитрия Пригова (издательство «А-Я», Париж) «сгущение текста» и превращение его в плотную, почти нечитаемую вязь имеет, разумеется, концептуальный характер. Да, этот прием превращает его в «графический шум», но отнюдь не бессмысленный.
Поэт предуведомляет своего зрителя-читателя, что в «стихографии» изобразительное начало не является абсолютным и определяющим. Его интересует живое столкновение текстов — бытовых и официальных. Их сюжетная линия и заставляет читателя перелистывать страницы книжки.
«Книга художника» — это последний вздох бумажной культуры?
На самом деле «книга художника» — это не только версия бумажной культуры, но и способ выйти за её ограниченные пределы. Мы уже проговорили, что на выставке были книги, в которых используются «нетрадиционные материалы» — дерево, металл, пластик, стекло и текстиль: книги Петра Банкова, Леонида Тишкова, Сергея Горшкова, Марии Арендт… Но были и «нематериальные субстанции» цифрового типа — эфемерные изображения на мониторах, полученные с помощью оцифровки и программирования. Медиа-книги Леонида Тишкова или Андрея Суздалева, например.
А может ли существовать именно цифровая «книга художника»?
Да, такие книги существуют — и это не просто NFT материальных объектов. Книги Евгения Стрелкова, к примеру, были уже очень близки подобному формату: их можно рассматривать, читать и слушать исключительно с монитора. То есть физическое присутствие объекта — не обязательное условие существования этого феномена.