«Сказка о царе Салтане»: роскошный саркофаг для пушкинского слова. Прости нас, Александр Сергеевич!

Недавно мы опубликовали статью об итогах российского «киногда», в которой привели данные: 50 миллиардов рублей кассовых сборов и 118 миллионов зрителей собрали отечественные кинопроизводители в 2025 году. Цифры должны радовать, ведь согласно отчетам, российский кинорынок «импортозаместился» после блокады западных продакшн. Однако не все так радужно. За этим триумфом импортозамещения скрывается тревожная реальность — девять из десяти кассовых лидеров оказались отечественными не потому, что российское кино стало лучше, а потому, что выбора у зрителя попросту не осталось. «Сказка о царе Салтане» в ТОП не попала, и вот почему.

Новый виток интереса российского кинематографа к переосмыслению литературной классики достиг своего апогея. Вслед за экспериментами с фольклором в сторону «темного фэнтези» и попытками осовременить героев советских бестселлеров, режиссер Сарик Андреасян обратился к нетленному источнику — сказке Пушкина.

Казалось бы, куда более безопасного и благодарного материала сложно найти. Однако фильм «Сказка о царе Салтане» (2025) стал идеальной иллюстрацией беспомощной тенденции современного российского мейнстрима: попытки законсервировать классику в золотую скорлупу спецэффектов, не сумев сохранить ее душу.

Авторы промахнулись мимо двух целей: они не смогли органично интегрировать поэтику XIX века в современный визуальный язык, но при этом отважно и, главное, бездарно «испохабили» оригинал, лишив его главного — поэзии.

Визуальный пир во время творческой чумы

Начнем с того, за что фильм хочется похвалить. Создатели проделали колоссальную работу в плане продакшн-дизайна. Масштабные съемки в Геленджике, павильонные комплексы в Долгопрудном, тщательно выстроенный город на острове Буяне — все это создает ощущение дорогого, почти лубочного зрелища.

Костюмы и декорации кричат о бюджете, который явно был внушительным. Но, как это часто бывает у Андреасяна, форма вступает в вопиющее противоречие с содержанием. Визуальная роскошь оказывается декорацией, за которой скрывается графическая незавершенность.

Особенно это заметно в ключевых «волшебных» эпизодах: лебедь, белка с изумрудами и знаменитые 33 богатыря местами выглядят так, словно сошли со стартового экрана компьютерной игры десятелетней давности. Критики точно подметили этот эффект, окрестив графику «нейрочудесами в решете» — есть попытка удивить, но нет магии.

Кастинг как акт семейного подряда и стилистический раздрай

Если декорации пытаются (пусть и неуклюже) создать сказочную атмосферу, то актерская игра методично её разрушает. Павел Прилучный — талантливый и фактурный актер, но его амплуа — современный «реальный пацан» или брутальный герой нашего времени. Облачив его в царские одежды и снабдив густым гримом, режиссер не смог (или не захотел) убрать из его глаз знакомый блеск современного урбанистического героя. Его Салтан — это не былинный монарх, а скорее успешный бизнесмен в отставке, страдающий от мелодраматических переживаний.

Однако главным камнем преткновения стала фигура царицы. Лиза Моряк, будучи супругой режиссера, получила роль, которая явно выходит за пределы её текущих актерских возможностей.

Ситуация с кумовством в случае Андреасяна настолько очевидна, что подрывает доверие к художественной ценности проекта с порога. В этом смысле картина работает против себя: вместо погружения в мир Пушкина зритель начинает гадать, не пишутся ли роли под членов семьи режиссера.

На этом фоне выделяется Алексей Онежен (Гвидон), который, обладая меньшей известностью, сумел предложить ту самую энергию юного царевича, которой так не хватает общему ансамблю.

Главное преступление: убийство стиха

Можно простить слабую графику и смириться с неоднозначным кастингом, но то, что авторы сделали с текстом, — это художественное преступление. Сценарист Алексей Гравицкий формально сохранил канву: сестры прядут, Ткачиха с Поварихой завидуют, письма перехватывают. Но зачем нужна эта канва, если из неё вынули все нити? Замена пушкинского стиха прозаическим пересказом — это фатальная ошибка.

Пушкинская сказка — это не сюжет, это ритм, это воздух. «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет» или «Ты волна моя, волна» — это не просто реплики, это магические заклинания, которые формируют ткань повествования.

Когда персонажи начинают говорить приземленной прозой, фильм мгновенно теряет статус «сказки» и превращается в вторичный приключенческий сериал средней руки. Оставленные в закадровом тексте фрагменты стихов лишь усугубляют впечатление: они звучат как укор происходящему на экране, напоминая зрителю о том, какую красоту он мог бы слышать, не будь она заменена на утилитарные диалоги.

Коммерция вместо искусства

Финальный аккорд фильма — песня Димы Билана в титрах — срывает последние маски. Это уже не просто недочет, а программное заявление. Саундтрек в стиле поп-музыки, звучащий после сказки, действие которой происходит в условно-древнерусском пространстве, окончательно превращает фильм в продукт потребления. Это сигнал: перед нами не произведение искусства, а «товар для семейного просмотра», где главное — собрать кассу за счет звездных имен в актерском составе и в титрах.

Прости нас, Александр Сергеевич!

Зрительский рейтинг в данном случае распадается на две полярные группы. Те, кто ищет на экране «красивую картинку» и узнаваемый сюжет, остаются довольны (роскошно же снято!). Те, кто ждет от экранизации Пушкина поэзии и волшебства, уходят с чувством глубокого разочарования.

«Сказка о царе Салтане» Сарика Андреасяна — это яркий симптом болезни современного российского кино. Это тот случай, когда «золотая скорлупа» визуальных эффектов и декораций не защищает ядро, а маскирует его отсутствие.

Вместо того чтобы стать мостом между классикой и новым поколением, фильм превращается в саркофаг. Он бережно, но мертво консервирует внешние атрибуты пушкинской эпохи, полностью выхолащивая ее живой, ритмичный и ироничный дух.

Смотреть эту работу стоит разве что как учебное пособие по теме «Как экранизация может быть верна букве, но убить дух оригинала».