Не расслабляйся, эмигрант!
Шортлистер литературных премий «Честь и свобода» Санкт-Петербургского русского Пен-клуба (1999) и Бунинской премии (2007). Лауреат премий журналов «Урал» (2006) в номинации «Поэзия», «Зинзивер» (2014, 2016) в номинации «Проза», «Футурум АРТ» (2016) в номинации «Проза», «Звезда» (2019) в номинации «Поэзия». Дипломант 5-го Международного литературного Волошинского конкурса (2007) в номинации «Крымский мемуар». Золотая медаль 2-го Международного конкурса современной литературы «Лучшая книга – 2010» (Берлин, 2011) в номинации «Малая проза». Лонглистер Русской премии (2016) в номинации «Поэзия».
***
Вот откроют наши коммуналки
Нараспашку, и экскурсоводы
Повлекут сквозь быт, родной и жалкий,
Стаи понаехавших народов.
Это – прокопченной кухни яма.
Кран один, но всем – отдельный столик.
Графики дежурства прут из рамок
(Клал на них Витюля-алкоголик).
Там велосипед торчит из стенки.
Швейная машинка? – тети Насти ж!
Где футбол наш, сбитые коленки?..
Отворяй, Сергей! Иосиф, настежь!
Цветы
Купил у входа шесть искусственных цветов,
Почему-то воняющих каплями мяты.
Спрашиваю у одного из продавцов:
«Почему они у вас помяты?»
«Это как раз еще ничего! –
Отвечает он, моргая слезящимся глазом. –
Чтобы распрямились все до одного,
Мы их всю ночь держали над газом».
Газ горел, ночь тянулась, тоска...
Но работать надо четче.
Экономили, скряги, наверняка,
Подкручивали газовый счетчик.
Я посмотрел на этих людей,
Одетых в буро-зеленые плащи, –
Вылитые крокодилы!
Где взять другие цветы? – ищи-свищи!
Воткнул шесть проволочных стеблей
В сырую землю могилы.
Бражник
Вот бражник сумерки взрезает,
Вращая мертвой головой.
И вожделенно запускает –
Куда захочет – хобот свой.
Украшен жемчугами ночи,
Он полосат и мохновит.
Он бабочек ночных не хочет,
Взалкав изысканных сильфид.
Его душа полна соблазнов,
Теней его невинных жертв.
Он изощрен в любовях праздных,
Лишь помант – и ты уж мертв.
Летит, летит ужасный бражник,
Во тьме запутывая след.
И отощавший свой бумажник
Сжимает, словно пистолет.
***
Напряжена страна
на выезде и въезде.
А человек без сна
сидит в чужом подъезде.
Он на витраж глядит,
что на Большом проспекте.
И безразличен быт
ему в любом аспекте.
На старом витраже
причудливы павлины.
Земную жизнь уже
пройдя до половины,
он выйдет из дверей
на зимний дождь под утро –
по лужам фонарей,
по пленкам перламутра…
***
На Кузнечный, за творогом, – утром,
Вечерами обычно в разлив.
Возвращение из Петербурга…
Был ни снежен февраль, ни дождлив.
Проходными плутал, понимая,
Что не встретишь знакомых здесь лиц.
Только серая липа хромая,
Скверик, ввинченный в землю под шлиц.
И теперь, чтобы в памяти детской
Окончательно я не застрял,
«Дай мне срок!» –
Как в той фильме советской
Непутевый герой повторял.
***
Болтались сумерками летними
Под мухою на Островах.
Из первых выбились в последние,
И тот же ветер в головах.
Но, «Солнцедаром» опаленная,
Ты, юность нищая, – на час
Хотя б! – пусть неодушевленная,
Пусть из страны, ломавшей нас...
***
Лиловый татарник заполонил
Дренажной канавы скаты.
Толстой когда-то такой же сравнил
С мятежным Хаджи-Муратом.
И этот стоит, глотая дым,
Шоссе придорожный пленник.
Он кажется мне совсем своим,
Российских лугов соплеменник.