Андрей Максимов: «Впервые играю героя, переполненного любовью»
В жизни самого Андрея сейчас своего рода переломный момент, когда один важный период закончился и интересно , что же ждет впереди. Об этом и получился разговор.
Андрей, мы с вами встречаемся в МХТ имени Чехова, поэтому давайте начнем с «Чайки» Константина Хабенского, где вы сыграли Тригорина. Тригорин — писатель, который никуда не может деться от своей профессии, который постоянно подмечает разные жизненные детали, чтобы потом включить их в свои произведения. А актерам это свойственно?
Конечно. Иногда это очень мешает. Потому что ты страдаешь или радуешься и одновременно стараешься проанализировать и зафиксировать свое самочувствие, чтобы потом в работе к нему вернуться. И получается, что ты лишаешь себя свободы, спонтанности в проявлении чувств, в проживании их здесь и сейчас. Причем это происходит даже при очень сильных переживаниях.
А может, это даже хорошо, потому что получается своего рода анестезия?
На самом деле — наоборот, ты еще больше уходишь в страдания, еще больше себя разгоняешь. У актеров психика ведь очень подвижная, мы если страдаем, то на полную катушку. Так что, увы, это не анестезия.
Что для вас главное в Тригорине?
Мы много говорили об этом с Хабенским. Главное в моем герое — что он не может найти себе места. Ни в усадьбе, куда его привезла Аркадина и где он абсолютно лишний, ни в целом в жизни. Несмотря на всю свою успешность, он абсолютно потерян, никак не может встроиться в эту жизнь. И когда он встречается с Ниной, то вдруг замечает, что в нем начинает прорастать что-то настоящее. Но к этому он тоже оказывается не готов, потому что привык существовать по тем схемам, которые диктует ему Аркадина. Тригорин к ней относится как к своего рода менеджеру, так что его жизнь достаточно структурирована. Появление Нины эту структуру рушит, потому что в нем начинают происходить изменения в сторону большей человечности.
«Чайка» — не первый ваш спектакль в МХТ, первой была постановка Андрея Гончарова «Чрево» по рассказу Евгения Замятина. Вы часто играете в спектаклях Гончарова, а какой из них вам наиболее дорог?
Наверное, «Семья Грей». Эта работа появилась в ТЮЗе в сумасшедший пандемийный год, когда было непонятно, что нас всех ждет. И вдруг возник этот рассказ Шервуда Андерсона о жизни большой семьи, возникла тема отцов и детей, которая мне очень важна. Для меня это был некий вызов, потому что я играл семидесятилетнего старика, отца четверых детей, при этом Андрей не предложил мне «подпорок» в виде пластического грима или шаркающей походки. И было очень интересно при помощи одного только взгляда или микропауз попробовать передать состояние человека, очень богатого фермера, который вдруг понимает, что его жизнь заканчивается. Вообще, работать с Андреем — всегда большое счастье. Как ученик Вениамина Фильштинского, он очень профессионально, аккуратно и как-то очень цельно подходит к работе с текстом. У него всегда долгий застольный период, во время которого мы много фантазируем вокруг текста, — и происходит какое-то внутреннее обнажение, потому что ты проговариваешь важные вещи про себя, про свою жизнь.
Вы рассказали о своей роли в «Семье Грей» в прошедшем времени, это значит, что спектакль больше не идет?
Да, он не идет, потому что я ушел из труппы Московского ТЮЗа. Я остался там только в двух спектаклях: «Кошка на раскалённой крыше» Камы Мироновича Гинкаса и «Собачье сердце» Антона Фёдорова. Шаг этот дался мне нелегко. Я проработал в МТЮЗе восемь лет, играл в спектаклях восьми разных режиссеров, был на самом деле очень обласкан художественным руководством. Я бесконечно ценю, уважаю и люблю Каму Мироновича и Генриетту Наумовну Яновскую, и мой уход никак не связан ни с какими творческими моментами. Надеюсь, что в будущем я все-таки найду свой театральный дом, потому что, как говорится в «Чайке», без театра нельзя. Театр — это такой тренажерный зал для артиста, позволяющий постоянно находиться в тонусе, подталкивающий тебя к росту. Никакое кино, никакие сериалы не способны это заменить.
Кама Гинкас — ваш учитель, ведь вы закончили его с Олегом Тополянским курс в Высшей школе сценических искусств. Он и Генриетта Наумовна Яновская легко вас отпустили?
Да, легко. Они с пониманием, с уважением отнеслись к моему решению.
Ваш Шариков в «Собачьем сердце» Антона Фёдорова покорил театральную Москву, а совсем недавно вы сыграли и в другом спектакле этого режиссера — «Дон Кихоте» в Театре Наций. Мир, который создает на сцене Фёдоров, язык, на котором он говорит, для вас органичен?
Абсолютно. Антон — одно из моих главных личных открытий последних театральных сезонов, я нахожусь под большим впечатлением от работы с ним. Я очень хорошо понимаю его язык. Самое сложное в его репетициях — это когда он создает на сцене полифонию, состоящую из импровизаций множества персонажей, когда все одновременно разговаривают и у каждого из героев своя нота. Всё это надо закрепить, собрать воедино. И он это собирает. У него вообще все выверено, работает как часы.
Вы сейчас много снимаетесь. Один из самых заметных проектов с вашим участием — сериал «Фишер», где вы сыграли маньяка Сергея Головкина. Интересно, что ваш Фишер панически боится своей матери, но при этом не рассказано почему. Это специально так сделано?
Да, это было сделано специально, и я очень рад, что мы не показали, что происходит с Фишером вне подвала, где он мучил своих жертв, потому что любая демонстрация личной жизни чудовища так или иначе подключает зрителя к нему. Зритель невольно начал бы сопереживать маньяку, возможно, даже оправдывать его. А для таких людей, как Сергей Головкин, никакого оправдания быть не может. Что бы там с ним ни делала его мать. В этой роли мне было важно создать образ всеобъемлющего зла. Я не пытался стать похожим на Головкина, не пытался говорить как он и главное — я не пытался его понять. Мне это вообще неинтересно. Из сериала в итоге, чтобы никого не шокировать, вырезали, наверное, 85% отснятого материала, касающегося того, что Фишер делал с детьми, и я считаю, что это правильно. В реальности всё было намного страшнее.
Скоро выйдет «Фишер-2», а как может продолжаться эта история, если Головкина поймали и посадили?
Это совершенно новый сюжет, он никак не связан с моим героем. Просто мой герой находится в тюрьме, и в какой-то момент к нему с определенными задачами приходят следователи, которых играют Саша Яценко и Ваня Янковский. Я в «Фишере-2» присутствую совсем немного.
Сейчас вы работаете над ролью Владимира Маяковского в сериале «Лиля» о Лиле Брик. А вы любите его стихи?
Терпеть не могу. Я просто по природе своей человек достаточно тихий. Не люблю, когда на чем-то настаивают, не люблю агрессии, а Маяковский, как мне кажется, настаивал каждым своим стихотворением. Эта роль — большой вызов для меня, потому что, помимо визуального сходства, которого, как мне кажется, удается достичь, существует главная задача — передать внутренний мир Маяковского, его психофизику. По манере поведения, по способу подачи себя мы с моим героем абсолютно разные. Но тем интереснее.
На Маяковского можно смотреть как на бунтаря и мачо, а можно как на глубоко невротичного человека. А у вас он будет каким?
Он, конечно, невротик, человек с расшатанной психикой. Но что мне в нем безумно нравится — он переполнен любовью. И несмотря на всю агрессивность Маяковского, на то, что он такой большой (и в плане физическом, и по масштабу личности), внутри он очень маленький. Дурашливый такой ребенок, абсолютно растворенный в предмете своей любви. Он всё готов сделать для Лили Брик, он готов жить под одной крышей с ее мужем, лишь бы она была рядом. И вот это меня подкупает, это очень интересно исследовать. Конечно, Маяковский очень несчастный. Он несчастлив в своей любви, и мы с режиссером Верой Михайловной Сторожевой много говорим о том, как соединить кумира с сольником в Большом театре, где он читал свои стихи, — и спрятанного в его душе маленького человека, который делает всё, что попросит Лиля, которым она управляет целиком и полностью.
Мне кажется, что у вас раньше не было таких ролей, что вы еще не играли человека, переполненного любовью? Например, ваш Шариков в «Собачьем сердце» тоже хочет любви профессора Преображенского, которого он воспринимает как отца, но это совершенно другая история.
Да, таких ролей у меня не было, и я рад возможности это сыграть. Я понимаю, что у каждого зрителя существует свой сложившийся образ Владимира Маяковского, но надеюсь, что нам удастся убедить всех своей версией.
Скоро на платформе Kion выходит сериал «Он просто чудо» с вашим участием. Что это за проект?
Это лирическая комедия Владислава Иконникова. Я играю там парня по имени Костя, который много лет живет в психиатрической больнице. И вот у него появляется друг (его играет Гриша Верник), который решает освободить Костю от оков этой лечебницы и показать ему жизнь. На мой взгляд, получилась добрая и какая-то честная история. В ней не так много сюжетных поворотов, нет саспенса, на который обычно падок зритель, это просто трогательный рассказ о человеке, который пытается повзрослеть и как-то приспособиться к этому миру.
Еще один ожидаемый проект с вашим участием — «Москва слезам не верит. Всё только начинается», новый мини-сериал Жоры Крыжовникова и Ольги Долматовской. Кого вы там играете?
Эта история отличается от всеми любимого советского фильма. Там тоже три женские линии, но действие разворачивается в начале нулевых годов, а затем в сегодняшнем времени. Я играю молодого человека одной из героинь. Андрей Николаевич, он же Жора Крыжовников, и Ольга Долматовская всё время говорят, что это наш оммаж советскому кино. Мы очень аккуратно и внимательно стараемся воспроизвести то время, которое было вроде бы недавно, но уже стало историей. Мне радостно, что вспомнили про нулевые годы, потому что сегодня в основном снимают истории либо про девяностые, либо про наше время. А в этом месте у всех будто какое-то слепое пятно. Между тем это были очень яркие годы, когда закончился криминал, всё устаканилось и люди могли проявлять себя по максимуму. Появились новые возможности, каждый год возникали новые гаджеты, мир был открыт. Я все-таки жил в то время и тоже что-то про него понимаю.
Ну вы тогда были совсем ребенком.
Не совсем, в 2003 году мне было 7 лет, а это уже довольно сознательный возраст. По крайней мере я то время помню, в отличие от девяностых. Очень интересно в него вернуться.