Главный режиссер Малого театра Алексей Дубровский: «В детстве я пережил магическое восхищение и заразился театром»

Алексей любит сравнивать Малый театр с большим кораблем, который плывет уже третье столетие по заданному маршруту и не меняет курса. Тридцать пять лет у штурвала стоял Юрий Соломин, справляясь с рифами конца 1980-х и штормами 1990-х. Он успел благословить Алексея Дубровского на руководящую деятельность, и можно быть уверенными в том, что традиционные ценности не будут подвергаться пересмотру: уважение к «старикам», которые всегда были особой гордостью Малого, любовь к актеру как главному сокровищу отечественного психологического театра, восхищение русским словом, почтительное отношение к авторам. Героев Шекспира и Мольера, Островского и Чехова не отправят в иные эпохи и не отформатируют под современные фантазии.

— Когда вы поняли, что театр — это судьба, от которой не уйти?

— Родился я в актерской семье, и нельзя сказать, что это не повлияло, — повлияло, конечно. Но на меня не давили: не отговаривали и не подталкивали, только предупреждали о сложностях профессии. Выбор жизненного пути — мое самостоятельное решение.

В детстве меня приводили в Малый театр, но не могу назвать себя закулисным ребенком: я не рос в театре, а приходил в качестве зрителя лет с пяти. Одно из самых сильных переживаний — «Вишневый сад» в постановке Игоря Ильинского, где папа играл Епиходова — он взял меня, дошкольника, на спектакль: видимо, не с кем было оставить. Смотрел я не из-за кулис, а из зала. Ильинский произвел на меня неизгладимое впечатление в сцене, когда его Фирс остался один, послышался и растаял страшный звук лопнувшей струны, и в полной тишине поплыл закрывающийся занавес. Я пережил магическое восхищение и заразился искусством, которое называется театр.

— Расскажите о семье.

— Я артист в третьем поколении. Леонид Кмит — исполнитель роли Петьки в «Чапаеве», мой дед. Он — родоначальник династии. Начинал еще в немом кино, сыграл около ста ролей, снимался в таких фильмах, как «Хозяин тайги», «Ко мне, Мухтар», «Кортик», «Балтийцы», «Поднятая целина». Общение с дедом помню — он умер, когда мне было пять лет. Отец — ведущий артист Малого театра, народный артист России Владимир Дубровский. Мама, Ирина Кмит, окончила Щепкинское училище, некоторое время работала актрисой, снялась в некоторых фильмах, в том числе в картине «А зори здесь тихие…». Сейчас она сценарист. Первой щепкинкой в нашей семье была моя тетя Инна Кмит — училась на одном курсе с Афанасием Кочетковым и великолепной Ольгой Чуваевой, которая до сих пор ведущая актриса Малого театра, вдова Никиты Подгорного. Дядя Денис Кмит тоже актер, снимался в фильме Леонида Гайдая «Спортлото-82». Он окончил Школу-студию МХАТ, как и моя сестра Анастасия Дубровская — сейчас актриса Малого театра.

— Помню вашу бабушку Галину Кмит — легендарного фотохудожника, профессионала с непререкаемым авторитетом и гордым нравом.

— Она училась на актерском курсе с Борисом Ивановым, более полувека служившим в Театре Моссовета. Ее учебу прервала война, в годы которой она работала корреспондентом военной газеты «Патриот Родины» в Архангельске. Когда вернулась в столицу, была уже известна как пишущий журналист и, кстати, начинала послевоенную карьеру в «Московском комсомольце». Фотохудожник она выдающийся — ее выставки экспонировались в России и за рубежом. До сих пор выходят журналы и книги с фотографиями Галины Кмит. Она — долгожитель, ушла на 98-м году жизни и работала практически до последних дней.

— Богатые династии — в традициях Малого театра.

— Гулял в свое время такой анекдот. Подходит к афише зритель: главный герой — Садовский, его жена — Садовская, ее приказчик — Садовский, а гостья на балу — Кузина. Зритель реагирует: «Одни Садовские и даже кузину свою взяли».

— Щепкинское училище, наверное, не выбирали?

— Как раз столкнулся с выбором. Я попал на только создававшиеся подготовительные курсы в Школу-студию МХАТ, к замечательным педагогам Владимиру Пешкину и Михаилу Лобанову — благодаря им я достаточно успешно прошел туры во всех институтах. В то время к моменту конкурсного экзамена документы можно было сдать только в один институт. Сейчас у абитуриентов комфортные условия: приноси копию аттестата и поступай одновременно хоть во все театральные вузы.

У меня возникла дилемма. Сосредоточился на двух вузах: Школе-студии МХАТ, к которой меня крепко привязали курсы, и Щепкинском училище — так сказать, по родовому принципу. Ночами метался в мучительных раздумьях: куда же нести аттестат? Тогда я посмотрел замечательные дипломные спектакли выпускников Щепки, до сих пор их помню. На том курсе учились Женя Дмитриева, Андрей Чернышов, Андрей Кайков — сильный курс и яркие спектакли. Отнес документы в Щепкинское училище и решил, что мои страдания закончились. Вечером позвонили из Школы-студии: «С вами хочет встретиться Олег Табаков, подождите его после спектакля». Вышел Олег Павлович в кепке, с трубкой, спросил: «Ты куда отнес документы? В Щепку? Кто там набирает?» Отвечаю: «Николай Алексеевич Верещенко». После паузы Олег Павлович сказал: «А я — Табаков, понял? Забирай документы и неси сюда». Пережил еще одну бессонную ночь, но все-таки пошел на курс к мастеру Николаю Верещенко и потрясающему педагогу Римме Солнцевой — авторам тех дипломных спектаклей. И не жалею, а встреча с Олегом Павловичем, к которому относился с огромным уважением, осталась дорогим для меня фактом биографии.

Сложился дружный курс: четыре девочки и двенадцать парней — Егор Бероев, Толя Гущин, Илья Древнов, Роман Емельянов и другие мои замечательные однокурсники, и нас учили прекрасные педагоги. Пришел преподавать Борис Клюев — человек, которому я многим обязан в жизни: спустя годы он привел меня в Щепкинское училище уже педагогом, после его кончины я веду его курс, и кафедру возглавляю после него, и сижу в его гримуборной.

— Кажется, и с каждым годом все больше, что вы по темпераменту, взглядам, вкусам и даже по внешности подходите Малому театру или Малый подходит вам. Удивительно, что после окончания училища вы не пополнили труппу Дома Островского.

— Мы поступали, учились и оканчивали институт в 1990-е — время непростое, развитие сериального кино только начиналось, в академических театрах принято было начинать свой путь через массовку, потом участвовать в эпизодах и только через годы робко рассчитывать на роль. В Малом театре издавна проложены несколько актерских путей в труппу. По одному идут свои, коренные артисты; вторую группу составляют щепкинцы, «погулявшие» по другим театрам, яркий пример — Василий Бочкарев. Всегда были и приглашенные из других школ — многие из них стали украшением Малого: Борис Бабочкин, Игорь Ильинский, Михаил Царев, Евгений Самойлов, Михаил Жаров, Владимир Кенигсон. Дело не в том, как попал, главное — приносишь ли пользу, вписываешься ли в эстетику Малого театра, состоящую из комплекса художественных, человеческих, психологических, мировоззренческих взглядов. Есть немало примеров, когда великие артисты здесь не приживались и не задерживались: Иннокентий Смоктуновский, Валентина Серова, Леонид Марков, Евгений Матвеев.

Не жалею, что «сходил на сторону», в ТЮЗ, — я приобрел интересный опыт и в актерском мастерстве, и в режиссуре. Работая с Камой Гинкасом и Генриеттой Яновской — прямыми учениками Георгия Товстоногова, одного из моих любимых режиссеров, я постигал искусство разбора материала, выстраивания мизансцен, отношений.

— Где началась ваша режиссерская биография?

— Она началась благодаря драматургу Алексею Казанцеву. Он вместе с прозаиком и автором пьес Михаилом Рощиным создал Центр драматургии и режиссуры. Там я репетировал роль в «Смерти Тарелкина», и Алексей Николаевич пригласил меня стать участником режиссерской группы этого спектакля, а потом сказал: «Знаешь, братец, — его любимое словечко — надо тебе заниматься режиссурой, подумай о спектакле». Это был толчок в новую профессию. И я поставил в ЦДР свой первый спектакль — «Повесть о капитане Копейкине» с Тимофеем Трибунцевым. Премьерные показы были запланированы на дни, оказавшиеся трагическими — Алексей Николаевич ушел из жизни, и мы посвятили премьеру его памяти.

— Вы сами заговорили о 1990-х. Как вы, из поколения последних пионеров, отнеслись к балагану того времени? Или были столь молоды, что восприняли его как естественную среду?

— Детство свое советское вспоминаю с удовольствием, в памяти всплывают счастливые картины. Когда меня приняли в пионеры, я надел галстук и пошел гулять во двор, чтобы все видели: я — пионер. Хорошо, что у нас были определенные ценности, их непросто сегодня объяснить современным молодым. Нас учили не проходить мимо беды, помогать пожилым, и мы помогали бабушкам донести сумки, стариков переводили через дорогу, мы собирали макулатуру и металлолом, дружно ходили на субботники. Нами занимались, и время было занято. А свободные часы проводили во дворе, я еще дошкольником гулял один, без взрослых — ситуация была достаточно спокойной.

В 1990-е все стремительно разрушалось, воспринималось это по-разному — мы плохо понимали, что происходит. Никакой ностальгии по 1990-м не испытываю, несмотря на то что на это время пришлась моя юность. Вне института нас окружала малоприятная атмосфера на улице, все время что-то менялось, два путча произошло. Сейчас модно снимать сериалы о том периоде и даже переносить время действия классических произведений в 1990-е. Но по мне — это время разрушения и обмана.

— Сколько лет продолжался тюзовский «загул» перед возвращением в альма-матер?

— Вираж, который принес определенную пользу, длился 15 лет. Последние пять-шесть из них я серьезно думал о переходе в другой театр, хотя о ТЮЗе ничего плохого не могу сказать — просто внутренне ощутил: нужно что-то новое. Так случилось, что в эти годы замечательный артист Игорь Ясулович набирал свой первый курс во ВГИКе и предложил мне попробовать себя в качестве педагога — он почувствовал, что во мне что-то назревало. На курсе был студент старше меня на год, при этом он называл меня по имени-отчеству.

Потом я пришел преподавать в Щепкинское училище по приглашению Бориса Владимировича Клюева. Василий Иванович Бочкарев тоже набирал курс и предложил заниматься со своими студентами. Скоро в родном училище я стал преподавать основательно — добавился курс Владимира Бейлиса, который задал мне сакраментальный вопрос: «Алексей, как ты отнесешься к тому, чтобы мы пригласили тебя в Малый театр?» — «Очень положительно отнесусь», — говорю. — «Тогда — подожди».

— Сами не просились?

— Я внутренне ощущал, что Малый театр со мной всегда, внутри меня, просто ждал, когда же я там окажусь. В ТЮЗе меня иронично приветствовали: «Малый театр пришел». Нет, не просился, но новостей от Бейлиса ждал с нетерпением. Через год он опять спросил: «Ты еще хочешь работать в Малом? Жди!» Пролетел еще год, и он сказал: «Пришло время, появилась возможность — буду разговаривать с Соломиным». К разговору подключилась директор Тамара Анатольевна Михайлова, которая знала меня и по училищу, и по ТЮЗу. В результате последовало приглашение в Малый театр.

— У вас солидный для вашего возраста педагогический стаж. Меняются ли студенты?

— Преподаю двадцать третий год и получаю колоссальное удовольствие, сам многому учусь у студентов — они отражают меняющийся контекст времени. Есть, конечно, устоявшееся понятие школы, но это все равно живой организм и каждый курс надо учить чуть по-другому.

Скорость восприятия материала растет: то, что раньше ребятам надо было объяснять минут 20, современные студенты понимают за три. Но очень хромает фиксация информации: зачем ее удерживать в памяти, если можно нажать на кнопку и посмотреть в интернете. В наше время ценность новых знаний была выше, и, чтобы их получить, нужно было отправиться в библиотеку, заполнить бланк, ждать, когда книгу найдут и принесут, а потом переписать нужное — ксероксов не было, телефонов с фотокамерами тоже. Информация, на которую потратил несколько часов своей жизни, запоминалась надолго. А сейчас секунда — и все на экране телефона. В театральном же образовании так не получится — материал, который дает педагог, желательно зафиксировать навсегда. Психология студентов меняется, совсем недавно сознание у ребят было клиповое, а сейчас оно кликовое: кликнул — есть, не кликнул — ну и не надо.

— Можете ли вы разглядеть в начинающем студенте нового Николая Крючкова или Олега Янковского?

— Разглядеть можно. Важно, что они сами со своим талантом будут делать. Есть замечательная фраза: научить нельзя, можно только научиться. Мы помогаем, направляем, раскрываем человека, но каждый сам кузнец своего счастья. Человек может получить головокружение от успехов и перестать работать. Самое важное сочетание: талант и трудоспособность. Бывает, человек поступает на курс первым номером, а в конце года его отчисляют, потому что ничего не делал. А кто-то незаметно поступил, а вырос в актера, который приумножил славу училища.

— Как возникла ваша режиссерская деятельность в Малом?

— Пришел я в Малый как артист и работал достаточно активно. Потом случилась такая история: Василию Бочкареву предложили прочитать «Метель» Пушкина с оркестром, такой разовый проект. Василий Иванович предложил попробовать сделать спектакль и привел меня в кабинет Юрия Мефодьевича, который, выслушав, спросил, кто будет ставить. Бочкарев пальцем показал на меня. Повисло молчание, Соломин умел держать паузу, потом сказал: «Хорошо». Мою кандидатуру поддержала Тамара Анатольевна — наш директор. Подготовили спектакль в сжатые сроки, Юрию Мефодьевичу результат понравился, и он ввел «Метель» в репертуар, спектакль идет до сих пор. Соломин предложил мне что-то еще поставить — так и началась моя режиссерская работа. Внимательное отношение Соломина ко мне — подарок судьбы, он доверил мне должность заместителя художественного руководителя по творческим вопросам — я многому успел у него научиться.

— Вы не играете в своих спектаклях?

— Один раз сыграл в «Мертвых душах», когда Владимир Носик сломал ногу — пришлось его заменить в роли Губернатора. Это была вынужденная мера, я не склонен ставить сам с собой спектакли. Кажется, это мешает режиссеру объективно взглянуть на общую картину.

— А в спектаклях других режиссеров?

— Оставил два названия — «Игроков» Гоголя и «Вишневый сад» Чехова, но играю их, к сожалению, редко — основной вид деятельности отнимает много времени.

— По сцене не скучаете?

— Скучаю. Не могу сказать: все, бросил, навсегда забыл, — нет, но просто есть определенные предлагаемые обстоятельства жизни и ответственность за работу. Не исключаю, что может появиться новая роль, но точно не в своей режиссуре.

— Сами показываете актерам?

— Знаете, у меня было несколько случаев с выдающимися артистами, когда ты что-то объясняешь, условно говоря по Системе, они кивают, вроде понимают, но ничего не происходит. Был один случай с известным артистом. Он — из породы «несистемных», что неплохо, просто это надо учитывать. Я ему долго объяснял задачи, описывал, что происходит, какие взаимоотношения складываются. Он кивал-кивал, но ничего не получалось. Потом вдруг задал вопрос: «Алексей Владимирович, сколько шагов я делаю на этой реплике?» Не задумываясь, ответил: «Четыре». Все пошло — с тех пор он гениально играет.

Я не сторонник показывать и редко выхожу из зала на сцену, но есть артисты, которым это необходимо. Не для того, чтобы копировать тебя, а просто по показу они понимают направление. Все способы хороши, чтобы добиться от артиста результата, который тебе нужен.

— Что для вас подготовительный период? Радость открытия, разгул фантазии или муки творчества?

— Всегда по-разному. Зависит от материала. Я, конечно, знаю, что буду делать, но я знаю и другое: никогда ни один режиссер в своей голове не придумает лучше того, что родит талантливый артист на сцене. Важно создать питательную среду для актера, чтобы он почувствовал свободу и начал заниматься с тобой сотворчеством. Конечно, я прихожу на репетицию подготовленным и знаю, что мне делать. Но я никогда не стану жестко требовать, чтобы было так и никак иначе, если вижу, что могут родиться варианты интереснее и неожиданнее. Для меня, конечно, важен подготовительный период, но ключевое значение — практическая работа над спектаклем.

— Сейчас ваша профессиональная жизнь протекает на квартале между Театральной площадью и Неглинкой?

— Можно и так сказать. Малый и через дорогу — Щепкинское училище. Есть еще одно место постоянной работы — Академия кинематографического и театрального искусства Никиты Сергеевича Михалкова, где преподаю в актерской мастерской. Каждый год в академии набирается курс повышения квалификации из уже окончивших театральные вузы. Очень интересная работа, замечательная тем, что на одном курсе встречаются представители всех ведущих театральных вузов. Это исключительно полезно для молодых профессионалов, а какие прекрасные гости приходят к ним со своими мастер-классами! Порекомендовал бы всем выпускникам обратить внимание на академию.

— Что в мире искусства вас вдохновляет?

— В последние годы — опера и балет, но опера в первую очередь. Если выпал свободный вечер, что случается редко, и в голову приходит: пойду-ка я сегодня в театр, — первым делом посмотрю на оперный репертуар. Это — высокое искусство, когда люди настолько вдохновлены, что уже не могут говорить, только — петь. Моя любовь к опере появилась после тридцати, и произошло это внезапно и по полной программе. Люблю бывать на премьерах коллег и друзей — я из тех режиссеров, кто ходит в театры, когда получается.

— Что восстанавливает силы?

— Самый действенный способ — поехать в Щелыково к Островскому, где я с трех лет провожу каждое лето. Это волшебное место, куда все время тянет. Сам Александр Николаевич большую часть жизни проводил в Щелыково, с апреля по ноябрь. Там написано большинство его великих произведений, на этой костромской земле они получили свою отправную точку — вдохновение. Надо же прислушиваться к театральному гению и Колумбу Замоскворечья! Со всей ответственностью могу сказать: Щелыково — моя вторая родина. И Новый год, с которым поздравляю нашу любимую газету «Культура» и ее читателей, я встречу в Щелыково, куда поеду с дочерью.

Фотографии предоставлены Государственным академическим Малым театром.