Что такое стресс меньшинств, какова его роль в развитии депрессии и зависимости у ЛГБТ-людей и при чем здесь гомофобные законы?

Кирилл Фёдоров
Психолог-психотерапевт, сооснователь движения «Психология за права человека» и проекта для родителей ЛГБТК-людей «Иллюминатор»

— Что такое стресс меньшинств и зафиксированный ли это термин?

— Да, это официальный психологический термин. Его ввели в конце 1980-х, основываясь на изучении опыта гомосексуальных женщин. В 90-е эту концепцию стали развивать и дополнять.

Исследователям было сложно игнорировать ЛГБТ-людей, поскольку их видимость в ХХ веке возрастала, появлялись общественные и правозащитные движения, связанные с правами ЛГБТ-людей. В науку также приходили ЛГБТ-люди, которые занимались изучением психического здоровья ЛГБТ-людей. Они видели предвзятое отношение исследователей, не относящихся к сообществу, и то, как искаженно они могут интерпретировать результаты исследований об ЛГБТ-людях.

Первой определение термина «стресс меньшинств» ввела Вирджиния Брукс, которая изучала опыт гомосексуальных женщин, в дальнейшем эту концепцию начал развивать американский исследователь и психолог Илон Мейр. Это имело большое эмпирическое значение, поскольку нужно было выстраивать экологичную, этичную и эффективную психологическую помощь.

Стало появляться всё больше интереса и различного материала на тему того, как устроена жизнь ЛГБТ-людей и с какими психологическими проблемами они сталкиваются. Этот интерес касался вопросов психотерапии, которую могут получить ЛГБТ-люди, чтобы лучше справляться с негативными событиями, которые происходили, — будь то дискриминация или насилие.

Разные исследования показывали, что ЛГБТ-люди, то есть люди, которые не принадлежат к гетеросексуальному цисгендерному большинству, сталкиваются с дополнительными жизненными сложностями, которые приводят к возникновению проблем с психологическим здоровьем. Эти сложности и есть стресс меньшинств.

Это не удивительный сам по себе факт, но в гуманитарных науках часто бывает, что есть какие-то очевидные истины, но при этом нет объективных данных. В таком случае это не научный факт, несмотря на то, что его можно эмпирически наблюдать.

— Какие ситуации вводят в стресс, как это сказывается на людях, которые принадлежат к меньшинствам?

— Стресс меньшинств создается различными факторами, с которыми ЛГБТ-люди встречаются в своей повседневности: например, с проявлением дискриминации, увольнением с работы или необходимостью создавать легенды для близких о своей личной жизни.

Сюда же входит некорректная помощь со стороны специалиста, когда человек приходит в психологу, а тот сводит все проблемы к сексуальности или гендерной идентичности и предлагает ее «скорректировать, починить». Сюда же относится и столкновение с насилием — физическим или вербальным.

В стресс меньшинств входят не только внешние события, но еще и ожидание таких событий. ЛГБТ-люди знают, что живут в среде, где существуют риски для них просто по факту их принадлежности к ЛГБТ-сообществу. Эти риски есть в самых продвинутых странах, там тоже происходят, например, преступления на почве гомофобной или трансфобной ненависти.

Даже если в личном опыте ничего такого не было или, например, это не было зафиксировано сознательно, то это всё равно происходит с другими ЛГБТ-людьми. Человек читает о принятии очередного гомофобного закона, о происходящем с квир-людьми в Чеченской республике или о том, что в Петербурге напали на человека, который шел из гей-клуба. Человек это не пережил на собственном опыте, но он понимает, что нападения произошли на основании того, что пострадавшие принадлежали к определенному сообществу. И у него выстраивается связь: если я принадлежу к этому же сообществу, то и я в опасности.

Еще один фактор стресса меньшинств — когда люди социализируются в определенной среде, культуре, где их опыт, идентичность не прописаны в положительном контексте. Это влияет на самоотношение человека. Если человек растет и видит, что к какой-то характеристике, которой он или она обладает, в обществе относятся негативно — маркируют это, например, извращением, психическим расстройством, — то он или она усваивает это и живет дальше под влиянием этих идей. Условно говоря, человек живет с мыслью, что у него некая патология, некое отклонение, требующее излечения.

Вот эти различные факторы в 80-90-х были концептуализированы, описаны в виде концепции стресса меньшинства.

— Как этот стресс влияет на поведение меньшинств и меняет его?

— У психики есть ресурсы для того, чтобы справляться с разного рода проблемами и напряжением. Но эти ресурсы не бесконечны. Соответственно, когда ресурсы заканчиваются, начинаются проблемы с психологическими благополучием, психическим здоровьем. Психика начинает сбоить.

Это выражается в том, что человек начинает искать некое подспорье, которое будет помогать справляться с этим стрессом: например, алкоголь, наркотики.

На поведенческом уровне это может выражаться в очень разных формах: к примеру, человек перестает ценить свое здоровье и заботиться о себе. Или начинает считать, что единственное, что ему остается, — заниматься сексом с большим количеством партнеров, потому что однополые отношения — не про любовь, не про близость. Или человек не ценит себя, то есть нет ощущения самоценности, которое можно противопоставить стрессу меньшинств и тем идеям, которые транслирует общество. Отказывается от своей предпочитаемой идентичности, вступает в фиктивный брак. Скрывает важную часть жизни от самых близких.

Суицидальные мысли и попытки их реализации — это та же форма поведения, та же попытка справиться с происходящим. Я настолько устаю от дискриминации и насилия, то есть от стресса меньшинств, что я просто пытаюсь «выключить» себя. Это такая трагичная форма попытки психики справиться со всем тем, с чем она сейчас не справляется. Если моя психика не справляется, то мы просто прекращаем свое физическое существование.

— Как исследуется стресс меньшинств?

— Здесь используются качественные, количественные исследования. Давно был зафиксирован факт, что ЛГБТ-люди сталкиваются с большим количеством психологических проблем, среди них выше распространенность психических расстройств — например, депрессии, тревожных расстройств, химических зависимостей, будь то алкогольные или наркотические, — чаще возникают суицидальные намерения, ЛГБТ-люди чаще совершают суицидальные попытки.

Понятно, что гомофобные консервативные исследователи или психологи исходили из того, что эти внутренние проблемы ЛГБТ-людей возникли из-за якобы отклонения от «естественной» нормы. Встречаются даже интерпретации, что ЛГБТ-люди понимают свою «греховность». «Греховность» — это их и точит изнутри, поэтому они лежат всё время в депрессии и хотят алкоголем заливать это неприятие. В том числе не хотят жить, потому что понимают, что нарушают «законы», данные природой, богом и так далее. Это очень предвзятый взгляд.

Когда появились работы Брукс и Мейра, то стало понятно, что психическое здоровье людей, ЛГБТ-людей, неразрывно связано с контекстом, в котором они живут. Человек всё время находится в системе каких-то обстоятельств, каких-то ситуативных факторов, которые не могут на него или на нее не воздействовать. Соответственно, когда человек говорит о каком-то депрессивном состоянии не в связи с тем, что он гей или трансперсона, а в связи с неприятием его семьей, возникает вопрос: человек с его идентичностью — плохо или с реакцией окружающих плохо?

Когда ЛГБТ-люди говорят о том, что вызывает у них тревогу, [мы видим, что] это тревога, связанная не с их идентичностью, а с внешними обстоятельствами — то есть как их общество покарает за их идентичность.

Когда мы смотрим на статистику, на интервью, на психотерапевтическую работу с людьми, на всё это — появляется понимание, что такое стресс меньшинств и как это влияет на жизнь ЛГБТ-людей.

— Этот стресс относится только к ЛГБТ-людям или касается и других меньшинств?

— Он затрагивает и другие меньшинства, но, в частности, эта концепция очень хорошо разработана именно в отношении ЛГБТ-сообщества. Но люди с инвалидностью, ВИЧ-положительные люди вполне себе вписываются в эту же концепцию. Вполне можно переносить и на другие дискриминируемые группы.

— Есть ли у ученых возможность измерить стресс меньшинств в том или ином обществе?

— Есть определенные сложности с тем, чтобы как-то объективно измерить стресс меньшинств. Но на данный момент есть исследования, которые показывают, что в тех странах, где признаются равные возможности и равные права для ЛГБТ-людей, статистика по их психологическому здоровью меняется. Там виден положительный тренд в отношении психологического здоровья.

Другой вопрос — нужна определенная историческая дистанция, чтобы уже можно было констатировать, что в странах, которые насколько могли минимизировали проявления гомофобии и трансфобии в обществе, кардинально изменилась ситуация с психическим здоровьем ЛГБТ-людей. Тот тренд, который есть сейчас, об этом и говорит, но чтобы это окончательно стало фактом, нужно время.

Всегда есть ощущение, что всё хрупко и может быстро поменяться. Те достижения, которые есть сейчас, могут откатиться назад — из-за политиков консервативного толка, которых сейчас много в разных странах и которые часто использую гомофобную риторику. Это всё в актуальной ситуации бьет по психологическому состоянию ЛГБТ-людей в Европе и Америке. В Америке большая тревога, что вслед за абортами отменят и однополые браки. И это то, что держит ЛГБТ-людей в хроническом стрессе.

— Можем ли мы говорить о корреляции между равноправием и уровнем психического благополучия во всём обществе?

— Это интересный вопрос. Я не могу сейчас сказать, что видел исследования, которые говорят, что там, где соблюдаются права ЛГБТ-людей, уровень психического благополучия всего общества выше.

На этот уровень влияет сразу много факторов, которые сложно измерить. Например, в том или ином обществе могут соблюдаться права ЛГБТ-людей, но при этом там сложная экономическая ситуация: инфляция, люди теряют работу — ни о каком психологическом благополучии уже нельзя говорить. И это один из примеров факторов, которые влияют на состояние людей.

Можно зайти с другой стороны. Соблюдение прав меньшинств — это прежде всего про возможности защиты разных людей, про ощущение базовой безопасности: то есть насколько наша среда безопасна в целом. Если люди из разных сообществ могут себя защищать, если люди из разных сообществ менее подвергаются дискриминации и насилию, то это точно дает ощущение безопасности всем. В этом я уверен.

— Есть ли у нас какие-то данные о стрессе меньшинств в СССР?

— Нет, СССР уходил с исторической сцены как раз в тот момент, когда стресс меньшинств на нее выходил.

Специалисты-психиатры, которые работали с ЛГБТ-людьми в советское время, не сильно пытались осмыслить понятие нормы. Они мыслили в патологизирующих категориях. Но некоторые из них понимали, что их пациенты заслуживают уважительного отношения и помощи: они фиксировали, что, например, трансгендерным людям очень сложно жить — их инаковость создает им множество проблем.

— А есть ли статистические данные о росте стресса после принятия в России гомофобных законов?

— У нас здесь нет четких статистических данных. А те данные, которые у нас есть, интерпретируются исследователям по-разному.

Например, есть исследование социолога Александра Кондакова, связанное с преступлениями на почве ненависти, где он говорит о росте этих преступлений после принятия соответствующего закона [о запрете «ЛГБТ-пропаганды» среди несовершеннолетних].

Я встречал данные, что когда в [российском] обществе ведут дискуссию на актуальную тему — например, [на тему] легализации однополых браков и ЛГБТ-прайдов, — то происходит всплеск агрессии. Исходя из этого можно говорить, что никаким хорошим образом этот закон не повлиял на психологическое здоровье этих людей.

Еще один вопрос: что на что влияет, видимость повышается или самого явления становится больше? Начиная с 2013 года видимость ЛГБТ-организаций и психологических служб для ЛГБТ-людей возросла — это несопоставимо с тем, что было в нулевые. Когда происходила борьба с законопроектом об «ЛГБТ-пропаганде», ЛГБТ-организации заявляли о себе и ЛГБТ-людям становилось понятно, что туда можно обратиться за помощью, — естественно, фиксировался рост числа обращений. И тут вопрос: это с чем связано — с тем, что люди больше тревоги испытывали, или с тем, что они просто узнали, что можно обратиться за помощью?

— Что можем сделать мы все, чтобы снизить стресс меньшинств, особенно если мы проживаем в гомофобном государстве?

— Здесь важно понимать, на что мы можем повлиять, на что не можем. Полезнее всего сосредоточиться на том, что мы можем контролировать.

Мы не можем разом создать безопасную среду — риски для меньшинств объективно существуют, — но мы можем работать с тем микросоциумом, который вокруг нас есть: например, просвещая ближайших людей. Изменить одного гомофоба — уже результат. Можно донатить ЛГБТ-организациям или волонтерить у них.

Самим представителям меньшинств можно, например, начать с самоотношения. Это важнейший фактор стресса — как ты к себе относишься. Человеку может быть неприятно то, что делает государство, но вопрос в том, как он заботится о себе: не дискриминирует ли он сам себя по принципу гендерной или сексуальной идентичности? Важно еще, какие социальные связи ЛГБТ-человек выстраивает: хорошо ли к нему относятся, безопасная ли это среда, поддерживает ли она его. Это мощнейший ресурс, который может быть.

К тому же стоит помнить: если сегодня мы не можем что-то сделать, это не значит, что завтра будет так же. Потому что, конечно, в итоге важно менять ситуацию системно на уровне общества и государства, предоставлять равные права и безопасные условия людям с разными идентичностями и разным семьям.