После Кремля
25 декабря 1991 года Михаил Сергеевич Горбачёв покинул Кремль. В этот день он дал интервью телекомпании CNN, которое я переводил, поговорил по телефону с президентом США Джорджем Бушем и выступил с обращением к гражданам страны. Горбачёву было суждено прожить после этого больше тридцати лет, и все эти годы я был рядом с ним.
Автор — Павел Палажченко, советский и российский переводчик, долгое время работавший с Михаилом Горбачёвым, пресс-секретарь Горбачёв-Фонда.
Это был осознанный выбор. Михаилу Сергеевичу предстояло нести тяжёлый крест «бывшего», выдержать, особенно в первые месяцы и годы после отставки, потоки хулы и клеветы, защищать перестройку, а главное, найти своё место в жизни страны и мира. Были ли у него тогда иллюзии? Может быть, и были, но, думаю, гораздо менее наивные, чем у его противников, ожидавших, что в новой России всё пойдёт как по маслу.
Горбачёв-Фонд (официальное название Международный Фонд социально-экономических и политологических исследований) был задуман как центр анализа и осмысления тех тектонических сдвигов, которые перестройка вызвала в стране и в мире. В последнем разговоре с президентом России в Кремле Горбачёв сказал, что не собирается превращать Фонд в очаг оппозиции, и это обещание он выполнил. Но это не означало, говорил Михаил Сергеевич, что он будет «прятаться в тайге». Он оставлял за собой право высказываться обо всём происходящем откровенно и без прикрас, и это нравилось далеко не всем, в том числе в руководстве страны. Сейчас уже почти забыты перипетии «процесса над КПСС», который проходил в российском Конституционном суде в 1992 году. Организаторы этого дела, по сути, хотели превратить его в «процесс над Горбачёвым», который был вызван в суд в качестве свидетеля. Горбачёв отказался. В этой абсурдной затее, сказал он, я участвовать не буду.
Это решение Михаила Сергеевича не все тогда поняли. Самыми близкими ему в политическом отношении людьми были тогда Александр Николаевич Яковлев, Анатолий Сергеевич Черняев, Вадим Андреевич Медведев, Георгий Хосроевич Шахназаров. Двое из них тоже были вызваны в суд и явились на его заседание. Твёрдый отказ Горбачёва однозначно поддержал лишь Черняев. Хорошо помню, как накалялась атмосфера вокруг этого дела. Председатель Конституционного суда Валерий Зорькин заявил по телевидению, что «своей неявкой в суд Михаил Сергеевич подписал себе приговор» и тем самым он «практически делается ненужным России».
Я считал тогда и уверен сейчас, что своим отказом Горбачёв не только предотвратил превращение этого процесса в глумливое шоу, но и способствовал тому, что «дело КПСС» закончилось большим пшиком. И обстановка вокруг Горбачёва и его Фонда постепенно стала более или менее нормальной.
Для Михаила Сергеевича важно было самоопределиться. Кто он в новой России? С кем он? Что предлагает? Это было непросто. Политические позиции в обществе становились всё более непримиримыми, полярными. Российская компартия во главе с Геннадием Зюгановым быстро дрейфовала в сторону сталинизма, а наиболее радикальная часть демократического движения требовала ускорения реформ, которые и без того ложились тяжёлым бременем на плечи людей. Реакция Горбачёва на нараставшую напряжённость и противоречия в обществе была органичной для него: необходим диалог и поиск компромисса. Но приходится признать: это не находило достаточного отклика в российском обществе того времени. Обстановка в стране накалялась, и многие поддавались соблазну «свалить всё на Горбачёва» (совет члена ГКЧП Александра Тизякова своим подельникам).
В сложном положении оказался Михаил Сергеевич во время трагических событий октября 1993 года. Силовое решение конфликта между президентом и Верховным Советом Горбачёв поддержать не мог, он осудил обращение известных писателей, требовавших от президента «решительных действий». Но столь же неприемлемы для него были попытки повернуть ход истории вспять.
Оптимальным для России Горбачёв считал социал-демократический путь развития. Эволюция его взглядов от традиционно коммунистических к концепции гуманного, демократического социализма фактически завершилась ещё в советское время, и только путч ГКЧП не позволил оформить итог этой эволюции путём создания социал-демократической партии, в которую он хотел вовлечь значительную часть членов КПСС. Теперь же он считал, что это ещё более необходимо: на выборах в Государственную Думу 12 декабря 1993 года победу вопреки ожиданиям и прогнозам одержала возглавляемая Владимиром Жириновским Либерально-демократическая партия — в действительности не демократическая и совсем не либеральная. Голосование за неё было протестным, но сторонники президента не смогли противопоставить такому протесту убедительных аргументов.
Горбачёв был по натуре активным, общительным человеком. В общении с людьми в России и за рубежом он получал заряд энергии и мыслей. Кстати, иногда его обвиняли в том, что он слишком много ездит за границу. Но, как и многие другие подобные упрёки, это голословная критика, о чём говорит география его поездок по России. В 1994—1995 годах он побывал в Санкт-Петербурге, Кронштадте, Красноярске, Владимире, Уфе, Новгороде, Курске, Чебоксарах, провёл десятки встреч и круглых столов в Горбачёв-Фонде, выступал перед студентами, рабочими, деятелями культуры. Его позиция была критической по отношению к власти, особенно её экономической политике. К этому добавилось начало военных действий в Чечне. Очень многое вызывает тревогу, говорил Михаил Сергеевич. Нужна альтернатива. Так возникла мысль об участии в президентских выборах 1996 года. Об этом надо сказать отдельно.
Помню, как во время одной из поездок за рубеж об этом зашёл разговор, когда мы вместе с Михаилом Сергеевичем и Раисой Максимовной ехали поздно вечером в гостиницу после выступления в одном из университетов. Он поинтересовался моим мнением. Было немало людей, которые убеждали его в том, что надо идти на выборы. Я чувствовал, что он склоняется к этому, но высказался откровенно: вряд ли удастся найти необходимые ресурсы, да и вести полноценную кампанию ему не дадут. К тому же в сознании многих людей имя Горбачёва по-прежнему ассоциируется не с обретённой ими впервые в истории России свободой, а с очередями и распадом Союза. Это несправедливо, но это так.
Раиса Максимовна молчала, но я чувствовал, что мои аргументы находят у неё отклик. Впоследствии Михаил Сергеевич говорил, что она, как и их дочь Ирина, не хотела, чтобы он пошёл на выборы. Но когда Горбачёв принял решение, она, всегда его верная спутница, была рядом с ним во всех его поездках и выступлениях. А меня Михаил Сергеевич от этого освободил и позже об этом не вспоминал, не упрекал в отступничестве.
Думаю, главное, что побудило его на этот рискованный и неудавшийся проект, было стремление обратиться к людям, вести диалог с ними, желание быть понятым. Но и эту задачу полностью выполнить не удалось, в том числе из-за препятствий, которые ему создавали во время предвыборной кампании. Были угрозы, а в Омске была попытка нападения, которая не имела тяжёлых последствий благодаря быстрой реакции сотрудника охраны Владимира Бондаря. Многомесячная кампания стоила Михаилу Сергеевичу многих сил и нервов, но он не считал её бессмысленной.
Тяжелейшим ударом для Михаила Сергеевича стал уход из жизни в сентябре 1999 года Раисы Максимовны. Это был уникальный супружеский союз, были вместе и в радости, и в горе, и думаю, не будет ошибкой сказать, что поддержка друг друга была для них смыслом жизни. Ничто не причиняло такой боли Михаилу Сергеевичу, как лживые наветы на его жену. Оправиться от её потери ему было очень нелегко и в полной мере, пожалуй, невозможно. В жизни бывают невосполнимые потери. Об этом он не раз говорил и мне, и другим своим сотрудникам и друзьям.
Через три месяца после кончины Раисы Максимовны я сопровождал Михаила Сергеевича в поездке по США. Это была далеко не первая его поездка в эту страну. Американцы разных политических взглядов и убеждений ценили прежде всего его вклад в прекращение холодной войны и гонки вооружений. «Мирный дивиденд» от этого был реальным: 1990-е годы стали одним из самых успешных десятилетий для американской экономики.
Горбачёв хотел в максимальной мере использовать поездки за рубеж для продвижения идей, которые он отстаивал в годы перестройки и которые, как он был убеждён, нужны и миру, и России на новом этапе её истории. В общем можно сказать, что к нему прислушивались — и в Америке, где он встречался со всеми президентами США — начиная с Джимми Картера и Рональда Рейгана, и в ФРГ, где прекрасно понимали, что его позиция была решающей для мирного объединения Германии, и в других странах на всех континентах.
Но Михаил Сергеевич всё больше убеждался, что новое поколение политиков не сумело эффективно распорядиться плодами окончания холодной войны, что доверие между Западом и Россией исчезает на глазах. Окно возможностей, говорил он, закрывается, задраивается.
Горбачёв одним из первых подверг критике идею расширения НАТО. А тогдашнее российское руководство решило возложить именно на него вину за экспансию западного альянса, что было, мягко говоря, странно. Позиция Горбачёва была все эти годы неизменной: заключить (как это от него задним числом требовали) «юридически обязывающий договор о нерасширении НАТО» было невозможно ни тогда, ни впоследствии; надо было искать иной путь к обеспечению европейской безопасности, и основа для этого была создана на рубеже 1980-х — 1990-х годов.
Ни одна из реальных проблем глобального мира, подчёркивал Михаил Сергеевич, не может быть решена путём применения силы. Достигнутое военным путём в конечном счёте оказывается пирровой победой, оборачивается проблемами для всего мира и для инициаторов военных авантюр. Демилитаризация могла бы стать главной целью мировой политики. Но этого не произошло, и глядя на происходящее в мире сегодня, об этом остаётся только пожалеть.
Для меня работа с Михаилом Сергеевичем во время поездок за рубеж и в качестве пресс-секретаря Горбачёв-Фонда была, можно сказать, школой жизни. Не всегда и не во всём мы были согласны на сто процентов, но я всегда восхищался им как политиком и как человеком. И я был не одинок в этом: ему отдавали дань уважения разные, порой очень далёкие от него люди.
Мне запомнился эпизод, связанный с выступлением Горбачёва в Гарвардском университете в ноябре 2002 года. Огромный зал не смог вместить тысячи людей, которые хотели увидеть и послушать бывшего президента СССР. Часть из них смотрела выступление по внутренней телесети в различных аудиториях университета. А после речи состоялся очень дружелюбный и непринуждённый обед.
За главным столом были тогдашний президент Гарварда и несколько почётных гостей, в том числе знаменитый профессор российской истории Ричард Пайпс. В годы президентства Рональда Рейгана он одно время был его советником по советским делам и имел репутацию крайнего ястреба, которой полностью соответствовал. В какой-то момент Пайпс обратился к Горбачёву: «Господин президент, вы, наверное, не помните этого, но во время вашего визита в Вашингтон в декабре 1987 года я был на приёме в Белом доме, куда меня по старой памяти пригласили. Мы с вами беседовали, и вы спросили меня, читал ли я вашу книгу «Перестройка и новое мышление». Я ответил, что читал, и вы спросили о моём впечатлении. Я не стал кривить душой и сказал, что книга не произвела на меня особого впечатления (мне действительно показалось, что в ней мало нового), но пожелал вам успеха. Сегодня я хотел бы извиниться перед вами. Недавно я читал переписку Екатерины II с Дидро. И обратил внимание на её слова: «Господин Дидро, реформы, которые вы предлагаете, очень хороши. Но мы с вами находимся в разном положении. Вы философ и пишете на бумаге, а бумага всё стерпит, а я, бедная императрица, пишу на коже людей. В этом вся разница»».
Думаю, что некоторые соотечественники, современники Михаила Сергеевича, запросто осуждавшие его за нерешительность, колебания и прочие грехи, могли бы поучиться у Пайпса самокритичности.