Свой среди своих: чуваши в Екатеринбурге
Проект Культура Екатеринбурга из серии материалов «Свой среди своих» : актуальное название для Екатеринбурга, где по данным переписи населения 2010 года проживают около 90 народов, а если брать весь Средний Урал, то 160. У каждого из них есть своя культура, свое творчество, которое определяет этническую общность людей, объединяя их. Оно же – творчество – является связующим звеном, своеобразной «визиткой» и поводом познакомиться, подружиться, показать себя другим народам.
Наталья Мокеева: «У нас, у чувашей, много песен о том, как мы возвращаемся домой»
Проект Культура Екатеринбурга
Мы познакомились с коллективом «Ентеш» (переводится с чувашского – земляки) на Фестивале национальных культур в Центре культуры «Урал» и почему-то сразу решили, что они будут первыми участниками нашего нового проекта. Набрались смелости и напросились в гости – в Чувашскую национально-культурную автономию города Екатеринбурга, где по субботам собирается этот фольклорный коллектив и все те, кто хочет остаться в чувашской культуре.
Нас тепло приняли, разрешили фотографировать, снимать видео, задавать разные вопросы, нам много чего рассказали и показали, спели, станцевали, а потом усадили за стол. И надо сказать, что полдня, проведенные с этими людьми, стали залогом хорошего настроения на всю неделю. Национально-культурная автономия оказалась редким, живым, настоящим пространством для общения таких же – под стать ему – настоящих, живых, редких людей. Героиню, которая открывает наш проект «Свой среди своих», зовут Наталья Мокеева. В жизни она – солистка Екатеринбургского государственного академического театра оперы и балета. Мы видим ее на сцене в образах Царицы ночи («Волшебная флейта» Моцарта), Виолетты («Травиата» Верди), Марфы («Царская невеста» Римского-Корсакова), Мюзетты («Богема» Верди), Мисс Шлезен («Сатьяграха» Гласса), и самой трогательной роли – Кати из оперы «Пассажирка» Вайнберга, той самой Кати, что освещает своей песней мрак лагерного барака.
В другой жизни Наталья Мокеева – художественный руководитель коллектива «Ентеш» и Чувашской национально-культурной автономии города Екатеринбурга, исполнительница чувашских песен – авторских и народных – на чувашском языке. Носитель культуры. Предоставляем ей слово.
«Запоешь, если некуда деваться»
Я с детства была погружена в это действо – чувашские народные песни, танцы. Мой отец – профессиональный баянист, работал в школе учителем музыки и руководил художественной самодеятельностью в нашей деревне (Чебаково, Чувашия). У него была собрана антология всей чувашской музыки: народные песни – фольклор, обработка народных произведений чувашскими композиторами, их авторские песни. Он все собирал и разбирал партитуры на огромные хоры, потому что в то время пели все без исключения. Мама во всем этом участвовала активно: была солисткой, известной в деревне и в районе, ставила танцы, шила костюмы, в том числе национальные. Бабушка с дедушкой тоже пели всегда.
У семьи было много друзей. И всегда, когда на семейные праздники собирались друзья родителей, нас, детей, сажали не за стол со взрослыми, а в соседнюю комнату. Взрослые пели за столом весь праздник, и мы слышали все эти песни с детства, слышали и запоминали мелодии и слова. В такой песенной среде, конечно же, запоешь – просто некуда было деваться. У нас из соседних деревень еще два моих ровесника – солисты в оперных театрах. Думаю, что раньше у многих был музыкальный слух, потому что с младенчества им пели родители, бабушки, дедушки, пели на праздниках в семье, пели в детских коллективах, пели соседи, вся деревня на больших общих праздниках. Сейчас никто не поет. Я себя вот корю за то, что не пела колыбельных дочери.
«Один шанс – это не случайность, а возможность»
Когда я училась в школе, то ходила в дом культуры в танцевальный кружок, где нам давали станок, классический танец, танцы народов мира. Потом я уже помогала родителям ставить танцы на праздниках, готовила номера в школе. Но мне хотелось петь. Музыкальной школы у нас поблизости не было, в интернат при школе искусств в республиканском центре меня не отпустили, поэтому начального музыкального образования у меня не было. Но музыка была моим стилем жизни: я прошла весь традиционный путь вкусов и пристрастий, который проходит обычный ребенок, подросток – от песен, которые поют в семье, к популярной танцевальной музыке, затем к бунтующей рок-музыке. Ничего не пропустила.
Втайне всегда мечтала петь. Я думала об этом постоянно. Как-то, уже в старших классах, сказала об этом родителям. Отец меня настраивал, что с отсутствием начального музыкального образования куда-то поступить – это нереально. Я успокоилась на какое-то время. А потом случайно прочитала в газете объявление, что в Чебоксарское музыкальное училище на вокальное и дирижерское отделения проводят набор для ребят без начального музыкального образования по конкурсу. И я сорвалась, я вцепилась в это объявление, даже не смотря на то, что там было написано, что прием ведется с 18 лет, а мне было еще только 17. Я поняла, что это мой шанс, что это не случайность – это возможность, и написала в училище письмо, что пою всю жизнь, но музыкального образования у меня нет и что мне только 17. Родители не знали, что я написала это письмо, это было моей тайной. Мне пришел ответ: «Приезжайте, пробуйте силы в конкурсе, мы вас послушаем». После этого только призналась родителям – и они отпустили меня. Я прошла конкурс, поступила, начала учиться, попала в класс сольного пения народной артистки Чувашии Галины Пуклаковой.
«Выпала из народной культуры на десять лет»
Когда я училась в училище, то первые годы еще пела народные песни. Мы с папой давали концерты: ездили по нашему району, по соседним. Он играл на баяне, я пела. Концерт состоял из нескольких блоков: песни на русском языке – романсы, блок песен чувашских композиторов, чувашские народные песни. Мама мне шила костюмы. На народных песнях я выходила в национальном.
А когда поступила в Казанскую консерваторию, соприкосновение с народной музыкой стало минимальным. Я могла еще участвовать в каких-то концертах, если я приезжала домой, но это были уже сборные концерты. Потом я надолго выпала из народной культуры – на десять лет. Переехала в Екатеринбург, у меня был плотный график, я все время чего-то учила, работала, куда-то ездила.
«Не понимаю, как это произошло, но меня затянуло»
Мы с Филармонией поехали на гастроли накануне 2008 года. В поезде делать было нечего, пока мне под руку не попалась газета «Комсомольская правда». Читала все, включая колонку бесплатных объявлений. И тут… Увидела объявление «Приглашаем чувашей Екатеринбурга и Свердловской области к сотрудничеству и помощи в образовании чувашской культурной автономии». И телефон. Не знаю, что это было с моей стороны – до сих пор не могу ответить себе на этот вопрос, но я тут же позвонила. И мы договорились встретиться в новогодние праздники.
У общества была цель поднимать дух и культуру, объединять вокруг себя чувашей. Я была так удивлена этому – такому порыву в 2008 году. Оказалось, что есть группа земляков – совершенно разных людей: депутатов, бизнесменов, военных, юристов – просто людей, которым все это не безразлично. Меня затянуло. И в тот же год мы провели первый Акатуй – народный праздник, ритуал закладывания первой борозды, начало и конец посевного сезона.
Акатуй (чуваш. акатуй «праздник плуга») — весенний праздник чувашей, посвященный земледелию. Этот праздник объединяет ряд обрядов и торжественных ритуалов, которые раньше символизировали «свадьбу» земли и плуга. В старом чувашском быту акатуй начинался перед выходом на весенние полевые работы и завершался после окончания сева яровых. Перед началом посевных работ чуваши проводили церемонию в белых одеждах в знак чистоты и добродетели. Не понимаю, как это произошло, но меня затянуло. Начала вести мероприятия – концерты. Меня выставляли в качестве завлекалочки, как орудие массового поражения: я пела чувашскую народную песню (восстановила весь репертуар) и… человек готов был помогать нашей общественной организации.
«С годами понимаю, что я не могу без этого»
Зачем мне это? Это возможность петь на чувашском, петь народные чувашские песни. Они очень глубокие по смыслу, там много подтекстов, метафор. Это возможность вспомнить и использовать чувашский язык. Когда меня первый раз поставили ведущей, не спросив меня, мне пришлось напрячься и выстроить всю свою речь: надо было вести на чувашском, а у нас в деревне очень сильный диалект, который отличается от литературного чувашского языка.
Так до конца не поняла: мне предложили или я сама решила, но так сложилось, что с тех пор я вела события и пела везде на чувашских праздниках. Вот сейчас занимаюсь фольклорным коллективом и тоже не могу сказать, как это произошло: сама напросилась, взялась за это, или меня по умолчанию поставили… Это уже неважно. Важно то, что мне это нравится, я делаю это. Так было и в детстве. Родители были в самодеятельности с утра до вечера. Я им помогала.
Я, конечно, потеряла какую-то часть себя за те десять лет, что у меня был перерыв. Но большую часть жизни все-таки я вовлечена в чувашскую культуру. С годами сейчас я уже понимаю, что не могу без этого. Рада тому, что у меня есть чувашская народная культура. Почему? Тут можно обойтись без высокопарных слов «сохранение культуры», «ценности», «поиск себя как личности» и т.п. Поговорим проще. Вот, к примеру, дети: мой ребенок вовлечен в это, она с радостью идет сюда, с радостью танцует, учит язык, поет. Как и остальные дети. Ей это нравится. Возможно, этот интерес продлится только до подросткового возраста, но сейчас он есть. Сейчас ей надо прийти сюда пообщаться с девочками.
Я вижу, что многим участникам нашего фольклорного коллектива, да и просто членам Чувашской национально-культурной автономии города Екатеринбурга, здесь нравится быть и общаться между собой. Это общение поддерживает. Кто-то, кто не участвует в коллективе, иногда приходит, когда ему важно, и просто находится среди нас. Иногда так бывает, что им хочется прийти, чтобы надеть свой национальный костюм – они приходят, одеваются, походят в костюме, поговорят с нами на чувашском – и им становится хорошо. Просто хорошо.
«Я хочу, чтобы все знали, что я чувашка»
Теперь я хочу, чтобы все знали, что я чувашка. Я несу это знание в люди. Везде и всем говорю, что я представитель чувашской культуры. Один мой знакомый теперь, завидев меня издалека, при любых обстоятельствах кричит: «О! Вот идет Снегурочка из Чебаково!» (Наталья исполняла заглавную партию в опере «Снегурочка» в 2006-м. – Прим. автора). Все знают, что я из Чувашии, в том числе и на работе.
Я, к сожалению, не ношу народный костюм или его элементы в повседневной жизни. Но вот Оксана Александровна Храмцова (Исполнительный директор Чувашской национально-культурной автономии города Екатеринбурга. – Прим. автора.) шьет платья с национальными элементами: они вроде повседневные, но в них есть детали народного костюма.
«Язык нужен для сохранения национальности»
Мне всегда дома говорили, что мы носители чувашского народного языка. Когда я была совсем маленькой, при мне в доме говорили только на русском – дедушка был учителем русского и литературы. Между собой родители дома говорили на чувашском. Потом я чуть подросла, со мной уже начали говорить и на русском, и на чувашском. Училась я еще в советское время: у нас был второй обязательный язык – чувашский, а в начальных классах даже математика была на чувашском языке. Я помню, что в подростковом возрасте мелькала какая-то мысль о неважности чувашского языка. Мы с подружками говорили на русском, только когда надо было – в редких случаях – переходили на чувашский. Но это было что-то возрастное и недолго.
Зачем нужен сейчас язык? Язык нужен, в первую очередь, для сохранения национальности. Это самое главное. Если язык не сохранится, то никакие переодевания в костюмы и разговоры о том, какая раньше была традиция, тебя чувашом не сделают. Это все будет скучно и мертво. Язык, прежде всего, – это понимание и чувство изнутри смысла, образов, ритма.
Кер сари – древний чувашский праздник. После осенних уборочных работ, завершения молотьбы чуваши готовились к зиме. Нагрузив телеги мешками с зерном, отвозили на мельницу, молотили его. Затем устраивали праздник. На стол обязательно ставили каравай хлеба из нового урожая, круг сыра и бочонок с новым пивом, который после специальной молитвы «старили», то есть смешивали со старым, чтобы пива хватило на весь год. Ходили друг к другу в гости и «старили» пиво друг друга. Так, кстати, открывался сезон поездок в гости к родственникам: всю зиму чуваши ездили по гостям или принимали их у себя.
Мое поколение еще учило язык в школе. Это важно. Теперь мои сверстники любят чувашскую эстраду, национальный театр, радеют за сохранение чувашских традиций. Кстати, я заметила, что больше даже этим занимаются в регионах России, те, кто уехал, чем в самой Чувашии. К примеру, в Тюмени большая активная диаспора, которая изучает историю, язык, культуру, костюм.
А в Чувашии теперь уроки чувашского языка факультативные. Дети между собой говорят только на русском языке, родители с ними – тоже. Мы потеряли осознание нужности языка в какой-то момент.
«У нас много песен о том, как мы возвращаемся домой»
Почти во всех песнях, которые я пою, метафоры строятся на параллельности мира природы и внутреннего состояния лирического героя. То, что у него внутри, раскрывается через то, что происходит вокруг, и, вроде бы, не имеет к нему отношения. Очень много песен ностальгического порядка. Много песен о том, как герой возвращается домой. У нас вообще много песен о том, как мы возвращаемся домой.
Моя любимая песня «Уй варринче» («Во широком поле») – рекрутская, о человеке, который долго не видел свой дом, своих родственников. И вот он вернулся, он хотел увидеть своих родных. Ему показалось, что он видит отца, а это дуб, одиноко стоящий в поле, отца нет; увидел липу, думал, что это мать, но матери уже нет; увидел девушку, а это одиноко стоящая береза. Это такое космическое ощущение сиротства, полного одиночества и ностальгии. Такие песни тяжело, но интересно исполнять.
С родственниками, семейными узами почти всегда связан последний куплет. К примеру, мы были у вас в гостях, делали то-то и то-то (все подробно перечисляется), а потом обязательно поется: только не держите на нас зла, не обижайтесь, но мы возвращаемся домой. Родственные связи, узы – это очень важно было для чувашской культуры. Из соседних деревень приезжали, откуда-то издалека ездили в гости на санях зимой – потому что зимой времени свободного было больше. Встречались, общались, потом долго прощались и просили друг у друга прощения.
Еще одна тема – застолья, во время которых люди общались и пели. Мы у себя здесь – в национально-культурной автономии – тоже стараемся всегда после занятий сесть за стол, чай попить, поговорить, собраться по какому-нибудь поводу. Отмечаем праздники с застольями. К примеру, праздник молодого урожая, он же праздник пива Кер сари, празднуем Акатуй.
«Поговоришь со своими – все решишь»
Нам нужно быть вместе – это заложено генетически, возникает не сразу, может, в детстве и потом с возрастом опять приходит, но это есть внутри. Вот утром в субботу встал – сюда собираешься, вечером приедешь домой – день прошел. Казалось бы, в современном мире тратить целый день раз в неделю на что? На культуру своего народа? По современным меркам кажется странным. Но тянет ведь. Есть такая потребность – петь, танцевать, общаться на языке. Это как родственное общение, которого в жизни не хватает. Какие-то личные проблемы решаются тут. Мы все – люди разных возрастов и профессий, или уже пенсионеры. Но есть внутренняя потребность быть здесь – в фольклорном коллективе, ходить в национально-культурную организацию.
Где-то что-то заложено в нас внутри, кто бы что ни говорил. Мы же неспроста проводим каждый год День Победы. И вот сидишь, вроде думаешь: ты взрослая, серьезная, почти бабулька, но включила телевизор, фильмы идут о войне, и ты рыдаешь полдня… Зачем? Что вдруг? Сколько можно? Но срабатывает… Так и мои участники коллектива: ходят с удовольствием, собираются, участвуют в концертах, ездят по городу, области. Николаю Васильевичу Степанову 80 лет, я сама боюсь уже за его здоровье, а он едет в Тюмень, Челябинск, Чувашию, Каменск-Уральский, по всей области, берет костюм, садится в электричку… Может это поколение такое – живчики. И ему это надо: надо петь и танцевать, надо приходить и общаться, надо смеяться, надо грустить.
Если у меня депрессия, лень, все из рук валится с утра в субботу, я думаю: не пойду. А следующая мысль: а вот Николай Васильевич придет, ему 80 лет, но он придет, а я, молодая, не пришла… Собираюсь и бегу сюда. И, главное, приду, и все плохое настроение остается на улице. Бывает, слышу, кто-то звонит, говорит «Не приду. Проблемы», ему отвечают «Так, собирайся, приходи, поговоришь тут с людьми – все решишь…» И дети тоже встречаются с удовольствием, учат язык, песни, хореографию. Маленькая девочка уже в танец встает, с бабушкой поет, потому что это делает бабушка, а не потому, что ей сказали – надо.
Конечно, это все общественная деятельность – общественно-полезный труд, как сказали бы раньше. Поэтому кто-то отходит в сторону, кто-то потом снова появляется, приходят новые люди. Здесь все происходит по твоей внутренней потребности, никто не заставляет, но все поддерживают.