Уральские самоцветы: гастроли Пермской оперы в Мариинке
К трехсотлетию Перми оперный театр уральского мегаполиса посетил с визитом Северную столицу. По случаю большого юбилея пермяки привезли в Мариинку постановки итальянских шедевров-шлягеров — «Норму» и «Травиату», которые стоили внимания публики.
Пермь — старая столица Урала: многое именно здесь было впервые в распространении русской (читай европейской) цивилизации на восточной окраине Европы. Например, первые «железоделательные» заводы или первый университет. Оперный театр тоже первый — один из первых не императорских стационаров вне двух российских столиц. С Мариинским театром Пермский оперный связывает не только имя Петра Ильича Чайковского, которое он с гордостью носит с 1965 года: во время Великой Отечественной войны Ленинградский театра оперы и балета имени Кирова (нынешняя Мариинка) нашел приют именно в Молотове (тогда так называлась Пермь). Эти исторические ниточки делают гастроли пермяков в Петербурге весьма символичными. Кроме того, пермский визит — первая громкая акция только что начавшегося петербургского фестиваля «Звезды белых ночей».
Гастроли пришлись на непростой период в истории Пермского театра: идет смена руководства — в следствие разногласий с краевым руководством ушел директор Довлет Анзороков, вслед за ним объявил об уходе музрук Мигран Агаджанян. Поэтому гастроли воспринимаются в некотором роде как демонстрация достижений прежнего руководства за недолгое двухлетнее «правление», тем более, что названия для них выбраны впечатляющие — икона стиля бельканто «Норма» и наипопулярнейшая «Травиата». Шедевр Беллини — необыкновенно ответственное дело всегда; опус Верди из-за своей заигранности — не менее ответственен, к тому же и он весьма сложен для исполнения. Первую оперу привезли как полноценный спектакль (премьера лета прошлого года), вторую дали в концертном варианте.
За дирижерским пультом старой Мариинки встал Мигран Агаджанян, для которого эта сцена родная. Здесь он дебютировал десять лет назад как баритон, потом состоялся как тенор-премьер, чуть позже — как дирижер. Первые звуки знаменитой увертюры дарят необычные ощущения: словно в старую дорогую оправу вставили другой камень — тоже хороший, но не тот. Звук пермского оркестра весьма отличается от звука мариинского коллектива, он грубее и прямолинейнее, не так изыскан. Но в нем много витальной энергии и постепенно она затягивает и склоняет на свою сторону — звучание интересное, увлекающее. Трактовка дирижера необычна: много экспрессии, неожиданных акцентов, темповый план сочинения пестрит неожиданностями, непривычными знатоку «Нормы». Но по ходу действия понимаешь, что в целом они драматургически оправданы — при всей новизне дирижерская мысль ясна, она читается. В его понимании эта опера Беллини — прежде всего трагедия, неразрешимая античная драма, где все изначально плохо и ничего нельзя поделать, но надо как-то это вынести-пережить и уйти достойно, с высоко поднятой головой. Добавить бы к этому трагедийному пафосу и эмоциональному напору математической четкости-точности, может быть местами чуть смягчить, облагородить «декларацию», цены бы этому прочтению не было. Пока же «огрехи» порой мешают воспринимать утонченный шедевр бельканто и оценивать это исполнение стилистически соответствующим общепринятому стандарту.
Похожим образом решен и спектакль Максима Петрова — его статуарность и абстрактный символизм находятся в соответствии с музыкальной интерпретацией. Да и со стилем Беллини в общем-то тоже согласие можно усмотреть. Это единство замысла — самая сильная и подкупающая сторона постановки. О деталях воплощения можно спорить. Плохо читаемые титры, возникающие над головами певцов не всегда вовремя, иногда курьезные не то этнические, не то космические костюмы (работа Ирэны Белоусовой), пение через «окошечки» или на качелях, спущенных на тросах с колосников —если все это не работает как часовой механизм (а в условиях гастрольного проката это совсем непросто), могут вызвать недоумение или даже насмешить там, где не надо. Но есть и удачи — тотально темная синева галльской ночи созвучна музыкальному строю Беллини, это словно тот цвет, который органичен для визуализации музыки: на ее фоне лунные блики, лейтмотивные для этой оперы, смотрятся ярко и благородно. Или декорация Альоны Пикаловой — не то римские термы, не то древний амфитеатр или колумбарий, а может быть и храм а ля Пантеон или крепость с бойницами: эти аллюзии на нечто римское дают ощущение атмосферы.
За «Норму» можно браться только в том случае, если есть исполнительница главной партии — настолько сильно тут все зависит от примадонны. Судя по всему, в Перми такой певицы нет: премьеру прошлого года пели международная звезда с новосибирской пропиской Вероника Джиоева и дончанка Элона Коржевич. Ни той, ни другой в Петербурге не было — пела мариинская солистка Мария Баянкина, для которой эта партитура не нова: она не раз исполняла здесь эту оперу в концертном варианте. Красивый, но не выдающийся голос; неидеальная техника (а для Нормы она должна быть идеальна!) — не все верхние ноты удаются, интонация порой низковата, колоратура не всегда четкая; отличные внешние данные; артистизм приемлемый в рамках концепции. Итог: партия спета, роль сыграна, но событием это исполнение, скорее, не назовешь. Вспоминается, как сорок лет назад на этой же сцене эту партию пела великая Мария Биешу (гастроли Молдавского театра оперы и балета — своей «Нормы» Мариинка не имеет лет сто, если не больше): увы, сравнение не в пользу Перми.
Зато у уральского театра есть своя отличная антагонистка. Меццо Наталья Ляскова в партии Адальжизы пленяет красотой тембра, техничностью исполнения и точным попаданием в стилистику Беллини. Ей тоже не все удалось, особенно во второй части спектакля, но от нее веяло настоящим бельканто. Тенор Ованнес Айвазян, часто поющий в Мариинке и накануне исполнявший здесь вердиевского Отелло белькантовому Поллиону соответствовал не без труда. Голос его звучал слишком затемненно и тяжеловесно — певец давно специализируется на драматических партиях Верди и веристов, а героическое бельканто — это совсем другая история, тут нужны иные качества голоса, иная подача. К Оровезу Михаила Коробейникова могут быть вопросы стилистического характера, но само звучания его баса, его яркость, свежесть и посыл произвели должное впечатление.
Второй гастрольный вечер показал, что в Перми все же есть примадонна, которой под силу любая сложнейшая партия — в том числе и Норма: непонятно, почему она ее не поет. При всей разности в стилистике шедевров Беллини и Верди много общего, а технические задачи у исполнительницы главной партии и вовсе схожие. Надежда Павлова исполнила партию Виолетты в «Травиате» так, как о том только можно мечтать: полнозвучным, большим оперным голосом, ярким и даже мощным, но при этом удивительно гибкими и тончайшим на нюансах, с безупречной колоратурной техникой, изысканным артистизмом и достоверностью. Когда-то довелось слышать ее в этой партии в Перми в спектакле Курентзиса — Уилсона (2016): скованная эстетским формализмом режиссера и не поддержанная дирижером, чье прочтение было антагонистично режиссуре, тогда Павлова произвела скромное впечатление. Теперь, свободная от пут режиссерского волюнтаризма, она творила смело и убедительно, не раз на протяжении концерта снискав овации зала. Моцартовская дисциплина ее вокала на этот раз оказалась счастливо помноженной на романтическую экспрессию партии, в итоге получилось прочтение, захватывающее всецело.
Несмотря на концертный формат исполнения, пермяки сумели разыграть в Концертном зале Мариинки настоящий спектакль: отсутствие декораций и концертные платья не помешали простым, но логичным мизансценам, а самое главное — чувственному взаимодействию героев между собой, составивших крепкий ансамбль. Благодаря этому некоторые несовершенства можно простить: техническую нестабильность и в целом еще незрелость тенора Карлена Манукяна (Альфред), обладающего тем не менее ярким и красивым голосом; или местами вальяжную тяжеловесность баритона Василия Ладюка (Жермон), чей герой при этом впечатляет харизматичностью, а сам исполнитель — железобетонным профессионализмом.
Выше всяких похвал оказался и оркестр — по сравнению с исполнением предыдущего спектакля он словно переродился. Трепетные, нежнейшие пиано и лихое буйство форте на тутти, яркое ведение подголосков, первоклассная спаянность оркестровых групп, чуткий аккомпанемент певцам в тех фрагментах, где они на первом плане — все это было сделано превосходно. Те же (что и в «Норме») неожиданности от маэстро Агаджаняна — в темпах, акцентах, нюансах, динамике — тут казались драматургически оправданными, не просто уместными, а словно правомерно «улучшающими» партитуру, высвечивающими в ней то, что было сокрыто в прежних интерпретациях. Повышенная экспрессивность не казалась неуместной, но сообщала исполнению живой нерв и волновала душу.
Фотографии: Наташа Разина и Михаил Вильчук / предоставлены пресс-службой Пермского театра оперы и балета им. Чайковского.