Вадим Валов: «Артист должен оставаться тайной…»
Когда актер схож со своим героем и звучит с ним в одной тональности, это и есть подлинное чудо попадания в образ. Размышляя о жизни на сцене, заслуженный артист Чувашии Вадим Валов говорит об органике и раскрепощенности, о том, что на подмостках недопустимы скованность, стеснение, зажатость, несвобода. Но вместе с тем актерство — профессия сложная, зависимая и от авторского замысла, и от постановочного решения, и от реакции публики. Таков по природе и Михаил Астров, ставший одной из первых крупных ролей Вадима Германовича в Русском драматическом театре. Будучи простым уездным лекарем, денно и нощно колесящим по замкнутому кругу пыльных деревенских дорог, в душе он ощущает себя вольной птицей, раздольно парящей над бренностью бытия и устремленной в мир высоких материй.
«Потому что косинус»
А еще Вадим Валов, как и доктор Астров, наделен талантом художника, о чем рассказывает с особой теплотой и ностальгией:
— Сколько себя помню, всегда и везде что-то рисовал, расписывал, чертил или оформлял. В армии (я служил в Снежинске — маленьком закрытом городке на Урале, который раньше считался секретным) это были боевые листки и агитплакаты. На Чапаевском заводе и в пожарной охране, где прошла моя трудовая юность, — вывески, схемы, инструкции и знаки безопасности. А в школе, обычно на уроках географии, нас с одноклассником сажали за последнюю парту, заваленную бумагой, красками и карандашами, и пока остальные ребята штудировали столицы стран и корпели над контурными картами, мы мастерили стенгазету. Учителя знали, что я ходил в «художку», и пользовались этим, а мне, в свою очередь, очень нравилось создавать красоту собственными руками. Видел себя в сфере промышленного дизайна и даже пробовал поступать на худграф нашего пединститута, но провалился. Помимо развитого воображения и владения цветом там требуется еще и геометрический склад ума. А для меня все эти синусы и косинусы, тангенсы и котангенсы, мягко говоря, — темный лес. В общем, на вопрос, почему тогда не поступил, отвечаю коротко и ясно: «Потому что косинус».
— Ничего себе, вы прямо-таки разрушитель стереотипов об актерах! Художник-оформитель, пожарный, заводской рабочий… Не каждый артист может похвастаться столь бурным «дотеатральным» прошлым. Зачастую все гораздо банальнее: играл-де в школьных спектаклях, участвовал в конкурсе чтецов, занимался в кружке художественной самодеятельности…
— Боже упаси! (Улыбается). Была, скорее, общая тяга к творчеству, желание посвятить себя чему-то эдакому, интересному, нетривиальному. А дальше — дело случая. Наткнулся в газете на объявление о дополнительном наборе на театральное отделение Чебоксарского музыкального училища имени Федора Павлова и подумал, почему бы и нет. Тем более что мама, учительница русского языка и литературы, постоянно таскала меня в драматический театр (в то время он располагался еще в старом здании на Волге). Курс набирал Виктор Романов — опытный режиссер и педагог с большой буквы, с внимательным, пристальным, пытливым взглядом и так называемым нюхом на талант. С нами был требователен и строг, но если что-то получалось, не скупился на добрые слова, даже если это что-то — лишь крошечная доля того, к чему ты в итоге должен прийти. Бывало, разбираем очередной этюд или сценку, а он вдруг повернется в твою сторону и скажет: «Мне понравилось, у тебя был хороший глаз».
«На кривых ногах и в форме МВД»
— Обычно у студентов-актеров наступает такой момент, когда они начинают мнить себя великими лицедеями, по которым плачут все сцены мира. Вам это знакомо?
— Я вас умоляю! У парня, который тушил пожары, едва не подал документы в Ивановское пожарно-техническое училище и пришел в театральное на кривых ногах и в форме МВД, в голове может быть только одно — сомнения, сомнения и еще раз сомнения. Я даже слово себе дал: если после первого семестра пойму, что это не мое, сразу все брошу и вернусь обратно в пожарку. Но время до сессии пролетело незаметно, а на экзамене по актерскому мастерству Виктор Павлович поставил мне «отлично».
— Значит ли это, что профессия далась вам легко?
— Я бы выразился иначе: есть режиссеры, с которыми легко работать. Таков, например, наш главреж Ашот Восканян, подаривший мне много ролей «золотого» классического репертуара. Это и Муров («Без вины виноватые» Александра Островского), и Каренин («Анна Каренина» Льва Толстого), и Свидригайлов («Преступление и наказание» Федора Достоевского), и Армадо («Бесплодные усилия любви» Уильяма Шекспира). С огромным удовольствием играл Аметистова в булгаковской «Зойкиной квартире». Персонаж интересен тем, что хоть и вызывает улыбку, но язвительную, острую, сатирическую.
— Неудивительно! С комедийным жанром у вас вообще сложились особые отношения, тут вам довелось попробовать себя в материале самого разного качества и толка. Рабурден («Наследники Рабурдена» Эмиля Золя), за которого вы получили диплом в номинации «Лучшая мужская роль» на Республиканском конкурсе «Узорчатый занавес-2002», — это изысканный французский юмор. Кочкарев («Женитьба» Николая Гоголя) — классический русский типаж. Но апофеозом вашего комедийного дарования, а заодно и тандема с Ашотом Геворковичем, стала, пожалуй, пьеса Рэя Куни «№ 13», на которую многие приходили по нескольку раз. До сих пор перед глазами эпизод, где вы сначала залезаете на шкаф, а потом спрыгиваете с него, повиснув на люстре…
— Роль Ричарда Уилли — одна из тех, за которые не стыдно. Хотя репетиционного времени было в обрез, процесс шел легко и быстро. Во многом потому, что комедия идеально легла на наш актерский курс, пришедший в драмтеатр в 1991 году после нескольких лет работы в русской труппе ТЮЗа. Кстати, там у нас тоже было свое «детище» — стихотворная пьеса Леонида Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца». Спектакль, в котором я играл Царя и параллельно выполнял функции помощника режиссера (другие актеры были одновременно монтировщиками и костюмерами), рождался в атмосфере кипучего творчества, единения и энтузиазма, когда мы были готовы горы свернуть и постоянно что-то придумывали, пробовали, спорили, фонтанировали идеями и всяческими находками. Отчаянно хотелось задора, хулиганства, перчинки, вулканического потока мыслей, сжигающего все шаблоны, стереотипы, штампы… Оригинальничали, хохмили, а меня вообще посадили на корточки и водрузили на плечи пиджак, свисавший до пола. Получился этакий царек, маленький человек, блоха, которая строит из себя бог весть кого, а на деле гроша ломаного не стоит. Характерно, емко, остро! Кажется, такое решение предложила Лариса Былинкина… Режиссер Татьяна Морева, приглашенная из кукольного театра, лелеяла наши экспромты и обеими руками поддерживала смелый полет молодой коллективной фантазии. Не могу не упомянуть и художника Валентина Федорова, который буквально на четырех палках и трех перекладинах, из мешковины и пластмассовых пробок умудрился соорудить полноценную, фактурную, мобильную декорацию. С этим спектаклем мы и пришли «на пробы» в драмтеатр. И хотя к тому времени я уже успел сыграть там Дамиса в мольеровском «Тартюфе» (попросили заменить одного из актеров), все равно было страшно и волнительно, как на экзамене. Приняли хорошо, а спустя несколько дней меня остановил на улице Семен Евгеньевич Ярмолинец, на тот момент главный режиссер театра, и сказал: «Вадим, а вы с «Федотом» неплохо показались». По-моему, достойная оценка.
«Хапнул этого счастья»
— Были ли еще режиссеры, которые воспринимали вас не как исполнителя, решающего определенные задачи, а именно в качестве творца, имеющего право на собственное видение сценической ситуации?
— В первую очередь, Иосиф Дмитриев, который «подхватил» наш курс после кончины Виктора Романова. Уму непостижимо, какой запас терпения и сил надо было иметь, чтобы справляться с такими разгильдяями и оболтусами, как мы, не задавив при этом внутреннюю свободу, не сломав, не отторгнув. О нем можно рассказывать часами, и если бы меня спросили, кто в моем представлении настоящий чуваш, я бы ответил: «Иосиф Александрович». То, с каким неравнодушием и горением он переживал за чувашскую нацию, язык, традиции своего народа, делало его великим… Вот еще один удивительный штрих к портрету, который навсегда врезался мне в память: Иосиф Дмитриев никогда не позволял себе говорить на чувашском языке при тех, кто его не понимает, а именно это, на мой взгляд, и есть признак высокой культуры, интеллигентности, порядочности. Он воспитывал в нас не только актеров, но и людей, учил чистосердечию, совестливости, человечности. Бесконечно благодарен судьбе за то, что хапнул этого счастья.
— Если же говорить не о студенчестве, а о профессиональной сцене, с кем еще работалось легко, комфортно и в атмосфере абсолютного сотворчества?
— Много светлых воспоминаний связано с Аркадием Бирюковым — режиссером, умевшим повернуть актера так, что он начинал играть новыми красками и «раскапывал» в себе то спонтанное и неведомое, о чем раньше даже не подозревал. У Аркадия Викторовича мне посчастливилось сыграть Желткова в спектакле «Да святится имя твое», поставленном по повести Александра Куприна «Гранатовый браслет», и Вильяма в комедии Маргарет Мэйо «Не ходи с чужой женой в ресторан». Это была настоящая лаборатория режиссуры, живой и небуквальной, когда не под диктовку, не по указке, а через сердце, из нутра, путем совместных экспериментов и исканий, согласия или несогласия. Помнится, как-то на репетиции чувствую: что-то не то, так не пойдет. А тем временем Аркадий Викторович, словно прочитав мои мысли, уже бежит на сцену со словами: «Вадим, вот, у тебя же коробка! Щелкни крышкой, а партнер отыграет». Мизансцена сработала: зал вздрагивал от звука выстрела, хотя пистолета в поле зрения не было… В последние годы хороший тандем сложился с Олегом Куликовым — человеком тонкой питерской натуры и на редкость вдумчивого, неформального отношения к профессии, к самому явлению театрального спектакля, к прихотливой актерской природе. С ним мы понимаем друг друга с полуслова, причем не только на сцене, но и в жизни. Представляете, у нас даже фильм любимый один и тот же — «Мимино». Кстати, по первому образованию он — художник, и это тоже нас очень сблизило. Когда делали с ним «Братьев Карамазовых», репетировалось настолько гладко, увлеченно и с упоением, что однажды Олег взял да и брякнул: «Ребят, хоть «Дядю Ваню» с вами ставь!» Мы же, не раздумывая, выпалили: «Так ставьте!» Мысль оказалась материальной. Вот только теперь я играю не доктора Астрова, а профессора Серебрякова. Любопытно, знаете ли, войти в давно знакомый материал с другого входа.