Семейная хроника рода Новосильцевых. часть 2

Продолжение. Начало:

                                                                                                     II

                                                                                         Василий Семенович * (9)

Sa main, pour un serment, valait les mains royales...

Дедушка мой, единственный сын Семена Васильевича, очень гордился древностью своего рода, своим незапятнанным гербом и, в особенности, девизом, завещанным ему от отца: «правда». Этому девизу он оставался верен весь свой век и, в свою очередь, завещал его, умирая, своим потомкам.

Он женился еще при жизни Семена Васильевича, и дом старика оживился присутствием красивой восемнадцатилетней хозяйки.(10) Молодые веселились и много выезжали в свет, и моя бабушка любила, в старости, вспоминать об этом времени: «Генеральство было тогда редкостью, и очень уважалось;  не то что теперь, говорила она. Мне часто случалось слышать, входя в церковь, в собрание, или в магазин: это невестушка генерала Н***(11), и мне уступали место, и прислуживались». И старушка прибавляла обыкновенно, сетуя о разврате нашего времени: «А нынче все нипочем.»

Василий Семенович, после кончины своего отца, вступил во владение всем наследством, которое состояло из большого дома в Москве (12) и трехсот душ. Семен Васильевич за служебными недосугами, не заглядывал никогда в тверское имение, которое пришло в упадок, и стало давать очень скудные доходы. Отсутствие правильнаго надзора, грабительство начальников и соседство торговых сел совершенно разорили крестьян. Они стали промышлять конокрадством, и Воробново (13) сделалось притоном воров и гуляк всего околотка. Дедушка мой решился приложить к нему руки. Он не любил ничего откладывать до завтра; выписал немедленно старосту, отыскал подрядчика, и приказал приступить к постройке дома, благо лесу в имении было вдоволь. «Крестьяне не видали никогда своих господ» - рассказывала моя бабушка:  «и пришли в ужас, когда узнали, что мы собираемся жить в Воробнове.» Они посоветовались, и нашли наконец радикальное средство для отвращения предстоявшей им напасти:  сожгли только что выстроенный дом. Но моего деда было одинаково трудно и напугать, и переспорить. Узнав о пожаре, он тотчас потребовал лошадей, и отправился в Воробново.

 Брат мой (14), которому досталось в последствии имение, слышал об этом деле интересный рассказ от старого крестьянина: «Послали обьявить в город, говорил он, a тем временем дедушка ваш приехал, и сам все дело разобрал. И ведь как? Все тихим манером, никого щелчком не тронул. Потребовал на лицо всех молодцов, которые были мало-мальски на замечании (а народ у нас со всячинкой был), и давай каждого спрашивать, да с первых слов и спознал, кто прав,а кто виноват: как ножом отрезал, ни в одном человеке не ошибся. Ума палата была! Кого сейчас домой отпустил, а кого под караул посадил; да тем же днем супод караула еще раз опросил, сперва по одиночке, а потом всех вместе. Ну, дело известное: стали путать, да друг на дружку выводить; так все дело и вышло наружу. Приехали судейские, да только один денек у нас и погостили, а то сколько бы они народу понапрасну перепытали! Вот что настоящий барин-то значит!» заключил рассказщик.

 Разобрав дело и наказав виновных, мой дедушка собрал мирскую сходку и объявил крестьянам, что он свою усадьбу поставит на другом месте, то-есть в самой середине села, так что в случае новаго пожара и самим мужичкам жутко придется. Кроме того, он им сказал, что с оброка переводит их на барщину. «Вы нищие, потому что негодяи и тунеядцы», прибавил он. «Я вас приучу к работе, исправлю вас, и тогда опять посажу на оброк. Я никого не притесняю, и до наказаний не охотник, но если кто сам на наказание напрашивается, так не прогневайся: потачки не дам. Шутить я тоже не люблю, и советую держать ухо востро.» Как скоро новый дом был выстроен, дедушка мой поселился в Воробнове, принялся за дело, и все закипело под его руками. Он вставал с  восходом солнца и отправлялся на работу. Трудно ему было сладить с привычками лени и нерадения крестьян, но крестьяне могли скоро убедиться, что барин действительно шутить не любит, и что надо держать ухо востро. Он им на первых порах показался немного крутенек, потому что был неумолим к ворам и мошенникам: кому лоб забрил, кого в ссылку послал. За то правый шел к нему смело: знал, что барин даром не обидит, и вряд ли кто во всем околотке неизменно придерживался, кроме моего дедушки, вновь вышедшаго тогда закона о трех-дневной барщине.

 Наконец, мало-по-малу, гуляки и воры перевелись, запущенныя поля стали обрабатываться на славу, чахлая крестьянская скотина начала жиреть и умножаться, и у соседних мужичков ввелось в поговорку, что Воробновским умирать не надо.

 Великое было горе, когда скончался мой дедушка: водили малых ребят поклониться его праху, да выслушать по нем панихиду, и твердили им отцы и матери, чтоб они его помнили, да поминали на молитвах, потому что такого барина им уже не нажить, и многие еще годы после его смерти, в приходской церкви, диакон, по воскресеньям, молился на эктенье, об «упокоении души болярина Василья».

 Когда семейство переехало в Воробново, оказалось, что на селе много кликуш, и на них всегда находило через день, то-есть по барщинским дням, и что эти припадки недуга обнаруживаются обыкновенно в церкви, во время Херувимской. Узнав о такой напасти, мой дедушка приказал управляющему повестить бабам, что он в воскресенье придет к обедне, и всех кликуш прикажет привести к себе, потому что умеет их лечить.

 В следующее воскресенье он явился в церковь с бабушкой, и стал около амвона Как только раздалась Херувимская, какой-то голос в толпе прокричал нетвердо: ку-ка-ре-ку. Дедушка мой обернулся, погрозил пальцем, и все замолкло, кроме клироснаго пения. Когда стали выходить из церкви: «А кто же это петухом-то кричать принимался?» спросил Василий Семенович—«Не я! Видит Бог, не я! Да я возле твоей самой милости и стояла,» - раздалось со всех сторон.—«Ну должно быть я сам прокричал,» сказал мой дедушка, смеясь:  «у меня знать рука легка, разом вылечил.     А если что, помилуй Бог, опять приключится, так милости просим ко мне.» И с тех пор о кликушах слуха не было.

 Много слышала я рассказов о моем дедушке. Его Бог одарил крепкою природой. Он сознавал свою силу, и не старался выказывать ее, а напротив сдерживал ее, и она проглядывала невольно. Голоса он никогда не возвышал, а перед его голосом все смирялось. Во время своего долгаго пребывания в деревне, он познакомился со всем околотком, и его слово сделалось скоро законом для всех. Соседи часто выбирали его третейским судьей в своих домашних распрях, и на его решение не было уже аппелляции. Я знала старушку, которая доводилась ему племянницей в третьем колене, и она мне часто разсказывала про него. «Ведь вот диковина какая, говорила она, ни на кого он не крикнул, а и в голову не приходило сделать что-нибудь против его волн. А уж кто знал за собою грех, так тот и взглянуть на него не смел.»

 Но боялись его однако лишь в известных случаях. Нравственная его сила и непреклонная воля не придавали ни угрюмости его характеру, ни суровости его приемам. Он обыкновенно был весел, и даже смешлив, если не был чем-нибудь озабочен. Расположение его духа показывало, как верный барометр, настроение всего семейства. Весел Василий Семенович, и все улыбаются около него, нахмурился он, и все говорят шепотом, хотя твердо знают, что он своего горя или досады не выместит на невинном.

Об отношениях его к родственному кругу и говорить нечего. Положение главы семейства он наследовал от Семена Васильевича, и поддерживал это положение своим личным характером. И близкая, и дальняя родня находились у него в совершенном повиновении. Любопытна уцелевшая его переписка с его двоюродною сестрой Марьей Васильевной Л***(15). Она была женщина замужняя, и в добавок одних лет с моим дедом. Недовольный ея объяснением по одному семейному делу, он ей пишет: «Не дури и не виляй хвостом, а помни, что говаривал батюшка: всякая неправда жди наказания.» Марья Васильевна пишет ему вы, и повинуется ему беспрекословно.

 Был однако пример, и о нем все разказывали с ужасом: одна из родственниц поступила против его воли. За ея дочь, девушку с состоянием, сватались в одно время двое молодых людей. Обратились за советом к Василью Семеновичу, и он назначил жениха, но не того, котораго втайне предпочитали и мать, и дочь. Целый год, и всеми возможными путями старались они склонить его в пользу другаго жениха, и заставить отказаться от своего слова. Но он повторял упорно, что «П***. ему в родню не годится,» и наскучив настойчивостию своей родственницы, кончил тем, что отказал ей наотрез от своего дома. Молодая девушка вышла за П***, и, вероятно, не раз раскаивалась в своем несчастном выборе.  Муж ея действительно оказался дрянным человеком. Недаром Василий Семенович доверялся своим впечатлениям. С самого дня свадьбы, ни мать, ни дочь не пропустили ни одного торжественнаго дня, чтобы не написать к моему дедушке, не поздравить его и не умолять о прощении. Но он не отвечал на письма—и не простил.

 Он, как и отец его, служил в военной службе. Женившись, он вышел в отставку(16), и поселился, как мы видели, в деревне. Тут он постоянно уклонялся за недостатком средств от предводительства, говоря, что «при ребятах надо думать о телятях.» Но случилось, что в соседнем уезде, где у него был шар, года за два до новых выборов, смерть, отставка и перемена службы совершенно очистили уездный суд: дворяне сьехались баллатировать судью и готовились выбрать негодяя; тогда Василий Семенович изьявил желание баллатироваться сам, и был выбаллатирован единогласно. Он переехал в город, и до новых выборов правил почти постоянно, кроме судейской, еще другия должности.(17)

 Когда он принял место, в суде было довольно запутанное дело, и просители явились к нему, по обычаю, с серебряным сервизом и с медвежьею шубой. «Отец мой» сказал он им, едва сдерживая свой гнев и не дослушав приготовленной заранее речи: «затравил собаками купцов, предлагавших ему взятку. Вы можете убедиться, что и у меня собака надежная.» Тут он отворил окно, и показал им огромнаго цепнаго пса. Те переглянулись. Василий Семенович погрозил на них нальцем: «Советую помнить,» прибавил он. Челобитчики, сконфуженные такими неслыханными речами, разошлись по домам, и решили, вероятно, что должно-быть новый судья человек опасный.

 Для иных он оказался действительно человеком опасным, но многие сохранили о нем другое восноминание. Лет тридцать после разсказанной мною сцены, отец мой проезжал городом***. Как скоро разнесся слух, что сын Василья Семеновича стоит в гостинице, номер, занятый моим отцем, наполнился посетителями. Все желали взглянуть на него, и старики говорили со слезами на глазах, что он похож на покойника; многие уговаривали его снять военный мундир и перейдти к ним на службу. Он часто говаривал, что день этот причисляет к самым светлым своим воспомиваниям. .

 Бабушка моя говорила, что с ним она была примерно счастлива, и никогда не вспоминала о Василии Семеновиче без глубокаго вздоха или без искренней слезы. Судя по ея рассказам видно, что муж любил ее и щадил, как ребенка, который вверил ему свою судьбу, и очень дорожил ее безграничною к нему привязавностью, но держал ее строго. Она была женщина добрая, слабая характером и далеко не глупая, но разницы между собой и мужем она измерить никогда не могла, и не понимала, что она ему была не по плечу, хотя всегда говорила о нем с чувством того уважения, которое мы инстинктивно питаем к мощным, выходящим из общаго разряда натурам. Мой дедушка был человек замечательно образованный по своему времени. Среда, в которой он жил, была для него очевидно тесна, но никто из окружающих и не подозревал этого. Было время, когда он не мог обойдтись без образованнаго общества и страстно любил музыку, чтение, и в особенности итальянскую литературу, но с переселением в Воробново пришлось проститься со всем. Бабушка иногда спрашивала у него с беспокойством, не тоскует ли он об оставленных занятиях и о покинутом кружке.

— Что это тебе вздумалось, Маша? отвечал он,—добрые люди есть везде, a разве здесь у меня мало занятий?—И она успокоивалась.

 По мере того, как увеличивалось семейство, Василий Семенович, работая без устали, чтоб оставить детям независимый кусок хлеба, отказывался от всех привычек, привитых роскошью, и ограничился наконец тем, что предписывала самая строгая необходимость. Что же касается до бабушки, то, до своего замужства, она шила в Петербурге, среди того, что называется le cercle élégant; но повинуясь безпрекословно и даже без усилия малейшему слову мужа, она пошла по дороге, которую он ей указал. Василья Семеновича ничто не могло сломить; его сильная природа устояла в насильственном отчуждении от людей и в удушливой хозяйственной атмосфере. Он умел подавлять свои желания и порывы, но эти порывы и желания не заглохли, под влиянием мелочных потребностей, до последней минуты его жизни. Заедет бывало в Воробново, среди темнаго зимняго вечера, какой-нибудь приятель из Москвы, да привезет новую книгу, и сидит с ним Василий Семенович да толкует вплоть до утра. Но дела все-таки он не забывал. Вздремнув немножко, он встанет еще при огне, велит заложить санки, обьедет все работы и возвратится домой, пока проезжий, утомленный долгою дорогой, еще спит глубоким сном. Но среда, на которую была обречена бабушка, подавила слабую женскую природу. С каждым днем втягивалась она все более и более в дрязги мелочнаго хозяйства, не замечала сама как малопо-малу забывала усвоенныя с детства привычки, отдалялась от сферы, в которой родилась, и стала наконец свободно дышать в пошлой среде провинцияльных сплетены Василий Семенович и не пытался предохранить ее от их заразы. Он понимал, что не может ничего дать ей в замен, и что в себе самой она не найдет удовлетворения.

 Отец мой и старший дядя(18), окончив курс наук, поступили—первый в иностранную коллегию, а второй в морскую службу, и приехали в Воробново, чтобы повидаться с семейством и показаться в мундирах, которые льстили их юношескому самолюбию.

— Вы уже не дети, сказал им мой дедушка, должны знать свое состояние. Вам необходимо приличное содержание, и это вы получите, но прихотей вы себе позволять не можете. Мне самому ничего не нужно; мне довольно старого кафтана и изношенных сапог, но вы не вправе рассчитывать на лишний грош, потому что его приходилось бы отнять у вашего меньшаго брата и у сестер; не забывайте этого. Служите честно, и не запятнайте своего имени.

 Дядя мой обнаружил с детства суровый и крутой, не симпатический характер; отец мой, наоборот, был особенно счастливо одарен природой. Дальняя родственница, о которой я имела уже случай упомянуть, говорила о нем: «Мне кажется, что его бы и черти полюбили. Была я один раз больна и лежала,—слышу, что в другой комнате Владимир что-то разсказывает. Не вытерпела,—встала и пришла. Ты, говорю, точно колдун какой; с тобою и головную боль забудешь. А уж какой красавиц был! Да что и говорить, если сам дядюшка слабость к нему имел. Ни за что бывало не покажет, да ведь как там ни скрывай, а людей не обманешь.»

 И действительно, дедушка гордился успехами сына, его красотой, его храбростью, которою тот отличался  в  народную войну . Когда пришло известие, что мой отец был ранен под Лейпцигом(19) бабушка и тетки горько заплакали. Василий, Семенович бледный и смущенный ходил по комнате. «Нечего плакать», сказал он наконец, «рана не опасная. Хуже было бы, если б он боялся пули.»

 Две мои старшия тетки воспитывались в Москве, у сестры своей матери; обе меньшие росли дома. Василий Семенович был уже не молод, когда родился его последний сын. Дед мой привязался к нему страстно. Его слабость к этому ребенку проглядывала, не смотря на все его усилия еще более, чем любовь его к моему отцу. Один Боренька(20) пользовался правом являться во всякое время в его кабинет и копаться в его бумагах. Когда мальчику не здоровилось, Василий Семенович вставал тихонько ночью ы садился около его кроватки. Уезжая в поле, от брал его с собой в дрожки, и с нежною улыбкой давал ему вожжи в руки. Домашние пользовались часто влиянием маленькаго фаворита, чтобы выпросить у моего дедушки какую-нибудь важную милость, и только в крайних случаях Василий Семенович оставался неумолим к просьбам сына. Эта привязанность озарила, как солнечный луч, сердце старика. Но Боренька подрос, и настала пора отдать его в пансион. Колебался ли мой дедушка, об этом никто не знает, по он написал в Москву, все уладил, дал надлежащия инструкции старому дядьке, которому поручался ребенок, и назначил день отьезда. Бабушка позвала священника и приказала отслужить молебен. Василий Семенович был бледнее обыкновеннаго, но, видимо, старался превозмочь себя и поддержать бодрость сына. Когда подали экипаж, все сели по-русскому обычаю. Дед мой встал первый, все поднялись за ним и перекрестились. Но когда расплаканный мальчик бросился к нему на шею, слезы хлынули у него ручьем. Он поднял и крепко прижал ребенка к своей груди, потом опустил его на пол, вошел быстрыми шагами в свой кабинет и ключ щелкнул в замке.

 С отьездом Бореньки, все приняло мрачный вид в Воробнове. Василий Семенович не жаловался, но грусть лежала камнем на его крепкой душе.' Другой, неожиданный удар сокрушил его окончательно. У матери его от перваго мужа была дочь, Марья Львовна. Василий Семенович любил ее со всею нежностью брата. Она по большей части жила в деревне с мужем, и вела с Василием Семеновичем постоянную переписку.

 Раз Марья Львовна уведомила своего батюшку-братца, как она звала его, что она захворала, но по видимому не опасно. Однако, в следующий почтовый день, мой дедушка был очень встрѳвожен. Он несколько раз спрашивал, не возвратился ли посланный на почту, и приказал закладывать дрожки, чтобы выехать к нему на встречу.  Между тем посланный возвратился, и бабушка уже прочла роковую весть о смерти Марьи Львовны. Как громом пораженная, она отправилась в свою образную, и вся в слезах положила земной поклон перед кивотом. Потом она отерла глаза, выпила стакан воды, и вошла к мужу. «Друг мой, Василий Семенович, сказала она нетвердым голосом, пишут, что МарьеЛьвовне стало хуже.» Он молча взял письмо у нее из рук, и развернул его. По мере того, как он читал, смертная бледность нокрывала его лицо; наконец губы задрожали, руки опустились на колени, и глаза уперлись не подвижно в  пол. Бабушка, рыдая, бросилась к нему на шею. Он долго не мог придти в себя, наконец поцеловал ее, и сказал прерывающимся голосом: «Успокойся, Маша; поди, оставь меня одного.»

 Тетка моя, Вера Васильевна(21), часто разсказывала мне об этом времени. Дед мой не выходил двое суток из своего кабинета, и доступ к нему лишь изредка разрешался одной только бабушке. «Когда на третий день папенька пришел к обеду, продолжала моя тетка, мне показалось, что он постарел десятью годами. Я подошла поздороваться с ним, и зарыдала. Он потрепал меня по щеке, и поцеловал нежнее обыкновенного, и сел за стол. Во время обеда он расспрашивал маменьку о ея хозяйственных распоряжениях. С тех пор все пошло в доме обыкновенным порядком, но долго еще все ходили на цыпочках мимо папенькиной двери, а про Марью Львовну никто упомянуть не смел.»

 Болезнь, зародыш которой Василий Семенович давно уже носил в себе, начала быстро развиваться с этого дня. Он крепился до последней минуты, но наконец физические силы ему изменили. Раз, по возвращении с поля, он зашатался и упал без чувств. Его подняли и отнесли на кровать. С тех пор он уже не вставал.

 Бабушка любила разсказывать о своей молодости и в особенности о муже. Я спросила ее раз, каких религиозных убеждений держался Василий Семенович? Она помолчала немного. «Это до сих нор мою душу мутит,» сказала она наконец. «В церковь он что-то редко хаживал; разве уж я когда в воскресенье войду к нему: друг мой, мол, Василий Семенович, не пойдешь ли сегодня к обедне?

 Что-ж , говорит пойдем. Тоже вот по постам он скоромное кушал. Очень это меня мучило, а сказать ему все как-то не решалась. Раз сидим за обедом, а я и стала угощать его пирогом, а на уме-то свое. —Славный, говорю, пирог; ты бы отведал, и масла совсем не слышно.—Отказался. Подали соус, я его соусом:—Да ты, говорю, только попробуй, может тебе по вкусу придется . — Его бывало не проведешь: тотчас смекнул в чем дело и рассмеялся. —Ведь это ты,|говорит, со мной хитришь, Маша,тебе хочется меня на грибы посадить, так ты прямо и скажи. Что за важность! Постное так постное; есть о чем говорить! Только уж по утрам ты мне разреши пить кофей со сливками, без этого я обойдтись не могу . - И с тех пор, продолжала бабушка, он всегда кушал постное; только вот этот проклятый кофей! Я и теперь ума не приложу, как это он все по своему понимал. Никогда я не помню, чтоб он разговор навел на божественные предметы; ну, а если он о чем говорить не любил, так с ним бывало не заговоришь. А как вспомню я о его кончине, так мне кажется, что он истинно веровал.

— А как же он скончался, бабушка?

  Марья Андреевна глубоко вздохнула.

— Ведь это его смерть Марьи Львовны свалила, сказала она.—Долго он крепился, мой голубчик, и все был на ногах, а я-то видела, что он тает как свечка. А уж как стало совсем худо, и вставать он уже не мог, так он собрал свои бумаги, и сам своею рукой написал как без него распорядиться. Понимал, что ему плохо. В это время наши войска были в чужих краях. Как пришло последнее письмо от твоего папеньки, он его два раза перечитал и задумался, да вдруг и говорит : «Еще не скоро Владимир возвратится, а знаешь что, Маша, не послать ли за Боренькой?» Так у меня сердце и дрогнуло. Что же, говорю, мой друг, можно хоть сейчас; мы же его давно не видали. И послали мы камердинера; славный такой был старик; уж я знала, что он дорогой не замешкается. Да ведь Москва-то не рукой подать от Воробнова; все-таки туда и назад суток пять проехать надо. A дедушке, на другой же день, вижу, очень стало плохо. Думала я священника ему предложить, а вымолвить не смею. Мы с тетеньками твоими от  него не отходили; и так он к нам, голубчик мой, ласков был. После обеда велел он  нам выйти. «Меня, говорит, сон клонит, да и вы бы отдохнули.» Пошли мы и сели в маленькой прихожей, что возле спальни была. Горько все плачем, и перемолвиться словом не смеем. Сердце все изныло. У ж  и не помню, долго ли мы тут просидели

Она остановилась, слезы дрожали в ея голосе; я поцеловала ея руку.

— Вам  тяжело об этом говорить, бабушка, сказала я.

— Ах , как не тяжело, до сих пор о нем вспомнить не могу! Человек-то какой был! Как его все уважали! Да что и говорить! Уж  теперь таких нет... Вот сидим это мы, начала она опять, помолчав немного,—вдруг он запел, да таким твердым голосом. Мы все встали и слушаем. Что - ж  т ы думаешь? Это он поет: Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, и пропел все до конца. Я перекрестилась, отворила дверь, да так и бросилась к нему; уж  и себя не помню. Стал он меня успокоивать. «А ведь ты , говорит, верно рада,  что я молитву-то так твердо знаю. »—Как же мне, говорю, не радоваться, посуди ты сам; ведь меня многое мучит, да я сказать тебе не смею. «Вздор, говорит, скажи, что у тебя на душе, и я тебя вот чем еще потешу: я все почти псалмы знаю наизусть, и очень их люблю, а перед Евангелием век преклонялся.» Как светлым праздником он меня этим словом обрадовал. Видит он это, улыбается, и потрепал меня по щеке. «Я, говорит, знаю, чего тебе еще хочется. За священиком что ли послать?» Я зарыдала. «Не падай, говорит, духом, делать нечего, пришлось расставаться. На тебе теперь лежит великая обуза, побереги себя для детей.» Поцеловал он твоих теток, и выслал их  вон, а со мной долго говорил, и всем распорядился. На твоего папеньку он очень рассчитывал, а дядя твой, Бог с  ним, великий грех на его душе, что он смутил последния минуты отца. Прости меня Боже, я даже рада, что  его тут не было. Василий Семенович хорошо его знал. Все приказывал, чтобы папенька не давал ему в обиду Бореньку да сестер. Как он все это мне сказал: «теперь, говорит, я покоен; хочешь, так посылай за священником.» У ж  я и не помню, что со мной было, пока его приобщали. Как ушел священник, о н  подозвал меня и спрашивает: «Ну что, покойна ты теперь?» К  ночи он впал в  забытье, да вдруг проснулся, и смотрит на меня; я к нему подошла и стала его расспрашивать, как о н  себя чувствует. А он на мои слова не отвечает, да только спросил: «Когда Боренька приедет?» да тут же закрыл опять глаза, и уже ничего не говорил. А к утру скончался.

Хранится до сих пор, написаный масляными красками, портрет моего дедушки. Он изображен в пудре, с  буклями на висках, в  светло-синем кафтане и батистовом жабо. Под неправильными линиями неискусной кисти, взор может однако различить благородные и строгие черты. Глядя на счастливый оклад лица, на высокий лоб, крупныя губы и прямой взгляд больших черных глаз, вспомнишь невольно о гербовом девизе, которым он так гордился: «правда».

Комментарии:

(9) В примечании к этой главе Толычева пишет: "Эта эпоха так уже близка к нам, что я решила изменить собственные имена".
Настоящее имя "Василия Семеновича" - Григорий Семенович Новосильцев (ок 1747-1815), секунд-майор (чин VIII класса, обычно жаловался помощнику заместителя командира полка).

(10) Женой Григория Семеновича Новосильцева стала Варвара Андреевна Наумова (1767-1851), о ней будет подробно рассказано в "Записках" дальше. Если в момент брака ей было 18 лет (как пишет Толычова), то он состоялся в 1785 году.

(11) Семен Васильевич Новосильцев, отец Григория Семеновича, на гражданской службе дослужился до чина действительного статского советника, что соответствует по Табели о Рангах генерал-майору.

(12) Семен Васильевич Новосильцев владел в Москве домом на Третьей Мещанской улице, 2 квартал № 145 в приходе церкви митрополита Филиппа.
Источник: "Указатель Москвы:Показывающий по азбучному порядку имена владельцев всех домов сей столицы..." часть 2 М 1793 г.

(13) Как по настоящему называлось село Воробново Тверского наместничества установить не удалось.

(14) Толычева имеет ввиду своего брата Александра Владимировича Новосильцева (1822-1884). О нем будет рассказано позже.

(15) имеется ввиду Мария Васильевна Львова, дочь Василия Васильевича Новосильцева.
Источник: И.Ф. Иконников La Noblesse de Russie .т К2 Paris 1960

(16) Судя по информации выше Г.С.Новосильцев вышел в отставку в 1785 г.

(17) Григорий Семенович Новосильцев с  1786 по 1787 гг. служил городничим в городе Бежецк , а в 1788 г. городничим в городе Кашине Тверского наместничества.

(18) Отец Толычевой - Владимир Григорьевич Новосильцев (1790-ок1830), старший дядя - Валериан Григорьевич Новосильцев (ок1792-ок1848). О них будет подробно рассказано позднее.

(19) Сражение под Лейпцигом, называемое "Битвой народов" произошло 16—19 октября 1813 года,  между войсками Наполеона и антифранцузской коалиции.

(20) младший сын Григория Семеновича Новосильцева - Александр Григорьевич (1802 -ок1846) О нем будет подробно рассказано позднее.

(21) имеется ввиду Софья Григорьевна Новосильцева (1796-1855).