«Побежден похотью женской…» Князь Владимир и его жены
Женолюбие Владимира раздуто в Повести временных лет до ветхозаветного масштаба благодаря сравнению с Соломоном: «И был Володимер побежден похотию женскою, и были у него водимые [законные жены, среди которых названы Рогнеда, «грекиня», две «чехини» и «болгарыня»]… а наложниц было у него 300 в Вышегороде, а 300 в Белгороде, а 200 на Берестовом в сельце, которое зовут ныне Берестовое. И был несыт блуда, и приводил к себе замужних жен и девиц, растлевая их; потому что был женолюбец, как и Соломон».
Нескрываемые библейские параллели давали повод считать летописное известие о грубом сладострастии Владимира позднейшим литературным вымыслом, тем более что монументальная фигура библейского царя, олицетворяющего собой «ветхий закон», оттеняет летописный образ Владимира и во многих других случаях. Однако перед нами, несомненно, реальная черта человеческого облика Владимира, сильно занимавшая уже его современников, причем не только на Руси, но и за границей, как это видно по хронике Титмара Мерзебургского, который, со слов бежавшего в Польшу князя Святополка Владимировича или кого-то из его окружения, называет Владимира «великим и жестоким распутником». Характерно, что в монашеском восприятии сексуальная разнузданность князя выглядела обыкновенным распутством, обусловленным его природным нравом: летопись объясняет скандальное с точки зрения христианства поведение Владимира тем, что он «был прелюбодей»; Титмар говорит о его «врожденной склонности к блуду».
Между тем многоженство и наложничество были важнейшими институтами дохристианского общества, тесно связанными с общественным статусом вождя как сакральной и политической фигуры. Языческая мистика видела прямую зависимость между мужской силой вождя и благоденствием племени, народа, страны. По свидетельству арабского путешественника Ибн Фадлана (начало 20-х гг. Х в.), «царь русов» должен был публично демонстрировать перед дружинниками свои мужские способности, тем самым подтверждая, что благоволение богов еще почиет на нем, а вместе с ним и на его подданных. Поверье это еще долго жило на Руси, проявляясь видимым образом, например, в обычае вывешивать в церкви княжеские «порты», то есть в сакрализации той части княжеского одеяния, которая как бы заключает в себе детородную силу. Во внешнеполитической сфере институт многоженства (через династические браки) способствовал закреплению союзных отношений с соседними народами, а в многоплеменном государстве — еще и обеспечивал внутреннее единство страны, собирая в гареме верховного вождя дочерей племенных и родовых старейшин.
Наложницам, кроме того, была отведена важная роль в погребальном обряде — одна из них сопровождала своего умершего господина в загробный мир.
Таким образом, само положение языческого владыки обязывало его иметь жен и наложниц, и притом как можно больше, ибо это умножало его могущество в глазах сородичей и соседей и давало обществу уверенность в благодетельности его правления. Но для людей христианской культуры, в особенности монахов и книжников, за всем этим не стояло ничего, кроме прелюбодеяния и блуда, почему женолюбие Владимира, имевшее истоки в языческой полигамии, и было истолковано в Повести временных лет и хронике Титмара через понятие личного греха.
Справедливости ради следует также заметить, что приведенные в летописи цифры наложниц Владимира, несомненно, сильно преувеличены молвой. Реальные данные о гаремах правителей Восточной Европы IX–X вв. выглядят гораздо скромнее. Например, арабские историки пишут о 25 женах и 60 наложницах хазарского кагана, а к услугам «царя русов», по сведениям Ибн Фадлана, было «сорок девушек для его постели».
В продолжение всего периода Средневековья Церкви приходилось проявлять терпимость к нецерковным бракам и сожительству — по чрезвычайной их распространенности среди паствы. Например, Константинопольский патриарх Николай Мистик (начало Х в.) в своих наставлениях к архиепископу Алании Петру о том, как следует водворять христианские нравы в семейном быту новообращенных, говорит так: «Ты сам понимаешь, что нелегко дается переход от языческой жизни к строгости Евангелия». Ввиду этого патриарх советует действовать отеческим убеждением, допуская осторожность и послабления в отношении князя страны и людей знатных и властных, издавна живущих в языческих браках, чтобы не отвратить от христианства весь новоприобретенный для Церкви народ.
И в иных случаях терпимость добрых пастырей была поистине беспредельной. Доминиканский монах Юлиан, посетивший около 1235 г. Матарху (Тмуторокань), с удивлением поведал, что князь той земли исповедовал христианство греческого обряда в приятном обществе ста своих жен. Впрочем, католическое духовенство тоже не закрывало коронованным распутникам пути к спасению при наличии искупительных добрых дел и особенных заслуг перед Церковью. «Видение Веттина» (первая половина IX в.) приоткрывает читателю посмертную судьбу Карла Великого: легендарный король хотя и терзаем пламенем за свое сластолюбие, но лишь для того, чтобы очищенным перейти в уготованную ему жизнь вечную. А троеженство французского короля Робера Капетинга (996–1031), отягощенное двойным кровосмесительством, не помешало ему прослыть после смерти Робером Благочестивым, так как он обильно проливал слезы во время молитвы и широко благотворительствовал нищему люду.
Что касается Владимира, то христианская переоценка ценностей в этом вопросе, по-видимому, далась ему нелегко. Акт крещения превращал его пристрастие к «женской прелести», за которое языческая традиция не предполагала никакой нравственной ответственности, в греховную половую распущенность, осужденную и наказуемую Господом: «Брак у всех да будет честен и ложе непорочно; блудников же и прелюбодеев судит Бог» (Евр., 13: 4). Повесть временных лет как будто оставляет распутство русского Соломона в языческом прошлом; во всяком случае, после 988 г. летопись больше не возвращается к этой теме. Но вряд ли Владимир в одночасье изменил свое поведение. Иоакимовская летопись говорит, что это произошло не сразу и под воздействием чужой воли, вероятно, под давлением Анны и христианского духовенства: «Владимир вскоре по кресчении» (это «вскоре» предполагает прошествие нескольких лет, так как далее сообщается, что к этому времени Анна успела два раза родить) «упрошен бе отпусти жены от себе, яко обесча…». Вняв увещеваниям, князь разослал «водимых» жен и их сыновей по городам, а прочих «даде в жены ближним своим, не имусчим жен…».
Данное известие можно было бы счесть не вполне аутентичным, так как оно встречается только в позднейших летописях и у польского историка XVI в. М. Стрыйковского, если бы хроника Титмара не содержала очень похожего свидетельства. Немецкий хронист пишет, что Владимир еще некоторое время после крещения не только искусственно распалял свою похоть, но будто бы даже в простоте души оправдывал свое бесстыдство ссылкой на Евангелие, пока христианские священники не растолковали ему истинный смысл евангельских слов: «Упомянутый король [Владимир] носил венерин набедренник, усугублявший его врожденную склонность к блуду. Но Спаситель наш Христос, заповедав нам препоясывать чресла, обильный источник губительных излишеств, разумел воздержание, а не какой-нибудь соблазн. Услыхав от своих проповедников о горящем светильнике, названный король смыл пятно содеянного греха, усердно творя щедрые милостыни».
Скрытые в тексте цитаты отсылают читателя к словам Христа из Евангелия от Луки: «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи» (Лк., 12: 35), которые означают необходимость постоянного духовного бдения в ожидании суда Господня. По Титмару выходит, что Владимир знал это евангельское изречение в усеченном виде (только первую его часть), трактуя его, мягко говоря, несколько своеобразно и в благоприятном для себя смысле. Рассказ Титмара, скорее всего, передает гулявший по Киеву слух, за достоверность которого, разумеется, поручиться нельзя; но вместе с тем у него есть две точки соприкосновения с сообщением Иоакимовской летописи: Владимир обращается к моногамии не вдруг и не добровольно, а постепенно, под влиянием духовных бесед с придворными клириками, которым, возможно, вновь пришлось развернуть перед очами князя памятную «запону» с изображением Страшного суда. Такое представление об изменениях в личном поведении Владимира, по-видимому, в наибольшей степени соответствует действительности.
Узнать больше о князе Владимире и его эпохе вы сможете узнать в моей книге: «Князь Владимир — создатель единой Руси»