Белгородская старина. Рождество-Богородицкий женский монастырь

— В центре Белгорода, на том месте, где ныне находится Белгородский государственный академический драматический театр имени Щепкина, в старые времена стоял Рождество-Богородицкий женский монастырь. Своё начало он вёл от женского скита, располагавшегося в болотистом низменном месте, заросшем камышом и осокой. Старица этой обители Аполлинария (Прыткова) обратилась в 1622 году к царю Михаилу Федоровичу с челобитьем, после чего по царскому указу скит стал именоваться монастырём.

Белгородский государственный драмтеатр имени Щепкина, фото vk.com/bgadt

Об этом нам известно из грамоты Михаила Фёдоровича белгородскому воеводе князю Петру Дмитриевичу Пожарскому 1627 года:

Первоначально монастырь находился на левом берегу Северского Донца, на окраине современного Старого города. Неизвестно, имела ли старица Аполлинария сан игуменьи или была просто монахиней, но именно она стала первой настоятельницей и строительницей монастыря. Первое, что она сделала — устроила с сёстрами на отведённой земле небольшой храм. В описи за 1624 год уже значится деревянная Рождество-Богородицкая церковь, от которой и сам монастырь получил такое же название. В 1626 году измерявшие и описывавшие по царскому указу белгородские земли писец Василий Афанасьевич Керекрейский со своим помощником подьячим Петром Максимовым отмежевали монастырю по просьбе стариц большую территорию порожней земли. Однако не вся она, а только часть отмеренной земли впоследствии была утверждена царским указом.

В Писцовой книге Василия Керекрейского за 1626 год имеется описание женского монастыря:

Так выглядел монастырь в первые годы своего существования. После описания самого монастыря в Писцовой книге идёт повествование об угодьях этой обители, располагавшихся за Северским Донцом под Старым Городищем (ныне Старый город) до устья речки Везёлки. Но эти выделенные и закреплённые царским указом земли урезались местными властями и отдавались черкасам, что вынудило третью настоятельницу обители игуменью Мариамну в 1639 году бить челом царю о том, что «прежде им дано было усадище под Старым городищем, а теперь нет у них ни усадища, ни руги никакой». На это челобитье Михаил Фёдорович в грамоте белгородскому воеводе князю Петру Пожарскому повелел, чтобы взамен отобранных у монахинь земель с огородами выдавали им ежегодную денежную плату «по пятьнадцать рублёв на год». Оставшиеся за монастырём земли заселили пришлыми крестьянами и бобылями, которые и обрабатывали их. Это приносило хотя и небольшой, но все же какой-то доход монастырю.

Иллюстрация Анастасии Кислинской для Fonar.tv
На правый берег Северского Донца монастырь перенесли, вероятнее всего, в начале второй половины XVII столетия, когда в 1650 году Белгородская крепость была перенесена на то место, где сегодня находится центр Белгорода. Для монастыря отвели территорию на пустыре чуть выше левого берега Везёлки. Однако и на новом месте из-за нехватки мужской силы средств для обустройства монастыря и содержания монахинь было недостаточно, и они постоянно испытывали нужду. Такое положение вынудило уже игуменью Ефросинию просить в 1673 году царя Алексея Михайловича о помощи:

Просьба игуменьи Ефросиньи была уважена, и воевода князь Григорий Ромодановский распорядился выдать монастырю пять пудов соли. Но такая единовременная помощь не могла удовлетворить монахинь на долгое время. Скоро они снова впали в нужду и вынуждены были «жить именем Христовым», то есть просить подаяние.

Дела начали поправляться совершенно неожиданно в начале XVIII века, когда на помощь монастырю пришла «сама Царица Небесная в своем чудотворном образе Корсунском» . Этот образ Корсунской Божией Матери хранился в часовне, находившейся в нескольких километрах к северо-востоку от Белгорода в урочище Лог. Там за деревней Новосильцевой располагалась небольшая тенистая дубовая и кленовая роща. Через неё шла извилистая дорога, резко спускавшаяся на окраине в так называемый Винокуренный Лог, получивший своё название от находящегося рядом винокуренного завода (ныне это место известно как Монастырский лес).

Источник в Монастырском лесу, фото sanchess-city31.livejournal.com

На спуске в овраг, заросший по склонам деревьями и кустарником, и находилась часовня с очень почитаемой белгородцами иконой Корсунской Божией Матери. Часовня состояла в ведении белгородских митрополитов. 24 июня 1717 года игуменья Марфа с монахинями обратилась к митрополиту Белгородскому и Обоянскому Илариону (Властелинскому) с челобитьем, в котором писала:

Изложив в послании свою тяжёлую долю, старица Марфа с сестрами слёзно просили владыку приписать к их монастырю часовню в урочище Лог с чудотворной иконой, к которой многие белгородцы и паломники приходили молиться и приносили щедрые подаяния. Преосвященный Иларион удовлетворил просьбу монахинь. Игуменья подыскала священника для богослужений в часовне, и с этого времени дела монастырские постепенно пошли на поправку.

Вскоре в самом монастыре была возведена каменная церковь. Краткое описание её и монастыря имеется в отчёте за 1726 год, то есть через девять лет после приписки к монастырю Логовской часовни:

13 июня 1770 года во время сильной грозы с монастырской церкви были сорваны купол и металлический крест. Некоторое время храм стоял обезглавленным, пока просьба священнослужителей о восстановлении храма не была удовлетворена епископом Белгородским и Обоянским Самуилом (Миславским) .

До 1775 года к Рождество-Богородицкому монастырю были приписаны 16 дворов городских жителей. По мнению архимандрита Анатолия, это были строители монастыря, которые уже много лет считались его прихожанами. Монахини по приглашению, случалось, посещали их дома, бывали на поминальных обедах или торжествах. По этой причине епископ Аггей (Колосовский) распорядился всех прихожан женского монастыря причислить к одному из городских приходских храмов.

В 1783 году игуменья Нимфодора обратилась к преосвященному Аггею с ходатайством о разрешении строительства при Рождество-Богородицком храме каменной колокольни, на что получила благословение. Строительство её шло 11 лет и закончилось в 1804 году уже при игуменье Агафоклии. Внутри этой колокольни была устроена маленькая церковь во имя Казанской Божией Матери. Она просуществовала до середины XVIII столетия. Потом её упразднили, а освободившееся место использовали под монастырскую ризницу. На колокольне через 40 лет после её освящения вместо малых колоколов установили два больших колокола, пожертвованные монастырю почётной гражданкой Анной Николаевной Чумичовой. В течение почти 180 лет монастырская ограда была из плетня. Только в 1804 году при игуменье Агафоклии началось строительство новой каменной ограды с двух сторон монастыря с тремя башнями по углам.

Белгородский Рождество-Богородицкий женский монастырь был не только местом затворничества отрекшихся от мирской жизни женщин, но и местом заточения различных вероотступниц и преступниц, которых ссылали сюда на покаяние и замаливание грехов. В 1718 году после жестокого телесного наказания сюда была сослана Ульяна Андреевна Татищева, которая вместе со своим мужем Данилой Михайловичем имела тесные контакты с сосланной в Суздальский Покровский монастырь царицей Евдокией Фёдоровной Лопухиной — первой женой Петра I. В 1736 году в монастырь были сосланы раскольницы Ветковского согласия. Из 1056 раскольников и раскольниц-старообрядцев, вывезенных из-за «польского рубежа» из села Ветки и других мест, 26 женщин поселили в белгородский женский монастырь. Жили они в двух кельях: в одной — 16, в другой — 10 человек. Для их охраны из мужских монастырей направили отставных солдат. Но, несмотря на караул, женщинам удавалось порой совершать побеги.

Однажды утром старосте Василию Бельскому доложили, что из кельи, в которой проживали 10 женщин, три раскольницы, сделав подкоп, бежали. Немедленно последовал указ «О сыску, поимке и присылке в консисторию скованных под крепким караулом сих трёх раскольниц». Сразу были предприняты и другие необходимые меры для более надёжной охраны. Настоятель Николаевского мужского монастыря получил предписание направить в Рождество-Богородицкий монастырь плотников «для строения двух больших изб, которые в длину должны были иметь четыре сажени, а передняя и задняя стены должны быть трёхсаженные, меж собою противно, а в средине устроить сени трёх саженей облые и покрыть тёсом, и около тех изб вокруг огородить острогом, чтоб было прочно и без опасности». В монастырских стенах был возведён самый настоящий острог. О том, как отразилось пребывание ссыльных раскольниц на жизни монахинь, архимандрит Анатолий пишет: «И без объяснений тут понятно, каким гнётом ложилась вся эта обуза на девичий монастырь. А раскольницы эти, вместо ожидаемого от них исправления, вносили в обитель не только грубый разврат, но и неизбежную деморализацию в одних — по чувству сострадания к заключённым, а в других — по обаятельному влиянию пропаганды».

В начале XIX века в монастырь была заключена грузинская царица Мария Георгиевна с детьми. Какое же преступление совершила она и почему её, царицу, отправили из Грузии в Белгород? Как известно, в 1783 году Екатерина II и грузинский царь Ираклий II подписали так называемый «дружеский договор» — Георгиевский трактат, по которому Карталинско-Кахетинское царство (Восточная Грузия) признавало покровительство России и отказывалось от самостоятельной внешней политики. Екатерина II предоставляла со своей стороны автономию и ручалась за целостность Восточной Грузии. После смерти грузинского царя Ираклия II престол занял его старший сын Георгий XII. Процарствовав всего три года, он умер.

12 сентября 1801 года император Александр I обнародовал манифест о присоединении Грузии к России, в результате чего Карталинско-Кахетинское царство лишилось автономии и на правах губернии вошло в состав Российской империи. И хотя манифест провозглашал, что сделано это «не для прибавления наших сил и расширения границы, а для отвращения скорбей грузинского народа», ответной реакцией Грузии стало усиление антироссийских настроений, причину которых императорская власть усматривала в действиях представителей бывшего грузинского царствующего дома. Александр I обязал главноначальствующего Грузии генерала Павла Цицианова добиться согласия низвергнутых цариц и царевичей на переселение в Россию. Император также письменно приглашал вдовствующих цариц Дареджан (жену Ираклия II) и Марию (Мариам) (жену Георгия XII) на жительство в Петербург. Однако царицы и их дети не хотели покидать свою родину. Представителей грузинской царской фамилии постигла печальная участь — их сослали на вечное проживание в Россию.

16 апреля 1803 года в 8 часов утра по приказу Цицианова дворец Марии Георгиевны был окружён воинами генерала Ивана Лазарева. Генерал вошёл в покои царицы, где она находилась с детьми — пятью сыновьями и двумя дочерьми. Дети ещё спали. Лазарев объявил царице о переселении и потребовал от неё незамедлительного выхода во двор с детьми. Мария Георгиевна ответила, что дети спят, и, если она их разбудит, малыши испугаются. Она поинтересовалась, чей это приказ. Иван Лазарев ответил, что это приказ Цицианова. Услышав ответ, царица заявила, что Цицианов недостоин носить эту фамилию, раз так жестоко относится к своей родне. (Мария Георгиевна приходилась ему родственницей, оба происходили из старинного грузинского княжеского рода Цицишвили). Убедившись, что царица хочет заставить его ждать до тех пор, пока дети сами проснутся, Лазарев решил применить силу. Он приблизился к тахте, на которой сидела царица, и протянул руку, чтобы силой поднять её с места. Но царица мгновенно вскочила, схватила со стены кинжал и вонзила его в генерала. Вынув окровавленное лезвие, она бросила его со словами: «Такую смерть заслуживает тот, кто к моему несчастью добавляет ещё и неуважительное ко мне отношение». Находившийся при генерале адъютант нанёс царице несколько сабельных ударов. Согласно другой версии, смертельную рану генералу нанёс кинжалом князь Николай Химшиашвили , находившийся в то время вместе с царицей во дворце. Ему удалось бежать через чёрный ход и скрыться, а главноначальствующий Цицианов обвинил в убийстве генерала Лазарева Марию Георгиевну. И вот — ссылка в белгородский монастырь.

О том, как развивались события дальше, рассказывают документы. Предоставляем слово современникам и участникам тех происшествий.

19 мая 1803 года. Предписание Александра I и министра иностранных дел Виктора Кочубея курскому губернатору Александру Верёвкину:

Май 1803 года. Из именного повеления Александра I архиепископу Белгородскому и Курскому Феоктисту:

Май 1803 года. Из отношения главноначальствующего Грузии Павла Цицианова воронежскому губернатору Фёдору Пушкину:

1803 год. Из письма архиепископа Феоктиста курскому губернатору Александру Верёвкину:

1803 год. Из письма воронежского губернатора Фёдора Пушкина курскому губернатору Александру Верёвкину:

21 июня 1803 года. Из рапорта белгородского городничего курскому губернатору Александру Верёвкину:

1803 год. Из письма губернатора Александра Верёвкина архиепископу Феоктисту:

29 июня 1803 года. Из письма архиепископа Феоктиста курскому губернатору Александру Верёвкину:

1803 год. Из письма министра иностранных дел Виктора Кочубея курскому губернатору Александру Верёвкину:

«…чтобы вы (то есть губернатор) поступали с царицей Марией без всяких особенных почестей и угождения её излишним прихотям. Сама она с семейством и нужными для прислуги женщинами может жить в монастыре, находящаяся же при ней свита должна состоять на собственном её иждивении и жить вне монастыря. Поместить же в монастыре всех князей и дворян было бы противно правилам монашеским».

1803 год. Из рапорта белгородского городничего курскому губернатору Александру Верёвкину:

1803 год. Из письма архиепископа Феоктиста курскому губернатору Александру Верёвкину:

6 октября 1803 года. Из письма царицы Марии курскому губернатору Александру Верёвкину:

Ноябрь 1803 года. Из письма архиепископа Феоктиста курскому губернатору Александру Верёвкину:

1803 год. Из письма инспектора губернской врачебной управы курскому губернатору Александру Верёвкину:

Май 1804 года. Из письма министра внутренних дел Виктора Кочубея курскому губернатору Александру Верёвкину:

1804 год. Из письма курского губернатора Павла Протасова министру внутренних дел Виктору Кочубею:

1804 год. Из письма царицы Марии курскому губернатору Павлу Протасову:

1804 год. Из письма министра внутренних дел Виктора Кочубея курскому губернатору Павлу Протасову:

1808 год. Из письма царицы Марии курскому губернатору Дмитрию Прозоровскому:

1810 год. Из письма царицы Марии курскому губернатору Дмитрию Прозоровскому:

Как видно из официальной переписки, дни грузинской царицы Марии Георгиевны в Белгороде тянулись однообразно и невесело. Привыкшая на родине к роскоши и богатству, в монастыре она постоянно испытывала нужду, несмотря на относительно привилегированное положение. Правительство назначило ей жалованье 250 рублей в месяц, но за всё время заключения такая сумма была ей выдана только несколько раз. Белгородский казначей присылал царице иногда по 150–200 рублей, а чаще всего по 100 рублей ежемесячно вместо положенных 250. Недостаток в средствах заставлял царицу обращаться в различные инстанции вплоть до императора. Однако часто её жалобы не доходили до адресатов, а тонули в дебрях чиновничьих кабинетов, или давались отписки. Так, например, на её просьбу о том, чтобы белгородское казначейство выдавало ей жалованье не рваными, а новыми ассигнациями и медными деньгами, курский губернатор получил следующий ответ из Белгорода: «Белгородский казначей выдаёт грузинской царице Марии содержание; если же в этом отношении случается неаккуратность, то оная зависит от оскудения казначейства!.. Что касается до крепких неизорванных ассигнаций и медных денег, то в белгородском казначействе их давно уже нет…».

Последние годы заключения в монастыре жить Марии Георгиевне становилось всё тяжелее. В одном из её писем тех лет читаем: «…из казначейства я уже два месяца ничего не получаю и теперь даже нечем мне и пропитаться. Если мне не скоро дадут жалованье, то мне останется сидеть с голодом».

Угнетало гордую и независимую царицу и ограничение свободы. Только в последние два года заключения в монастыре, после многочисленных прошений, она получила разрешение выезжать в окрестности Белгорода. Но и это разрешение было обставлено рядом ограничений. Выезжая за город, каждый раз Мария Георгиевна обязана была уведомлять городничего о маршруте своей прогулки, и городские власти расставляли конвой по всему пути следования от города до намеченного ею места отдыха, а по окончании прогулки охрана немедленно докладывала городничему о её возвращении в свои кельи. Выше мы привели точку зрения официальных лиц на пребывание и условия содержания грузинской царицы Марии Георгиевны и членов её семьи в белгородском монастыре. Но во время заключения с ней встречались не только чиновники по долгу службы. Посещали грузинскую царицу и другие люди, некоторые из которых оставили воспоминания.

В 1808 году писатель-историк Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский, совершая путешествие на юг, остановился проездом в Белгороде. И здесь ему довелось повидаться и поговорить с Марией Георгиевной. Об этом он рассказал в опубликованных тогда же письмах-очерках «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию»: