Сергей Тетюхин: Не ставлю себя выше всех

Доигровщик, олимпийский чемпион – 2012, серебряный призёр Олимпийских игр в Сиднее, бронзовый призёр Олимпийских игр в Афинах (2004) и Пекине (2008), призёр чемпионата мира, многократный призёр чемпионатов Европы, заслуженный мастер спорта России Сергей Тетюхин игровую карьеру завершил два года назад – почти в 43. За «Белогорье» он выступал с перерывами более 20 лет. А с 20 марта 2019-го стал генеральным менеджером мужской сборной России по волейболу.«БелПрессе» Сергей Тетюхин рассказывает о самом главном в своей жизни.Узбекская закалка— Наверняка белгородцам мало известно о вашем детстве. Каким вы его помните?— Очень рад, что родился в Узбекистане. Мои бабушки и дедушки из разных концов Советского Союза. Родители познакомились в Фергане, потому что поступили в один педагогический институт. После учёбы мама пошла работать учителем физкультуры, а папа – детским тренером по волейболу. Вся моя жизнь, начиная с первых моментов, которые помню, связана с волейболом, коллективом, командой. Отец всегда брал меня с собой на соревнования, на сборы. Я как сын полка. А старшие товарищи присматривали.Волейболом начал заниматься примерно в первом или во втором классе. Мы ездили по всему Союзу, отстаивали честь республики, потому что практически каждый год выигрывали чемпионат Узбекистана. Играли и в Сибири, и на Дальнем Востоке, в Прибалтике. Чаще всего почему‑то детские соревнования в то время охотно брала Украина: Луганск, Красный Луч, Киев. Замечательные воспоминания об этом.Так жизнь и шла. Наступил 1989 год. Пошли национальные волнения. В общем, возникла неблагоприятная социально-политическая ситуация. И мы стали искать варианты, куда можно уехать. Отец этим вопросом занимался.   — Как получилось, что ваша семья решила переехать именно в Белгород?— Мы были на последнем чемпионате Союза по детям. Туда приехал куратор детского волейбола Юрий Петрович Фураев. Они с отцом пообщались. Он сказал: «У вас хорошие ребята, но, если хотите, чтобы у них было будущее, вам нужно уезжать из Узбекистана». И обстановка в общем‑то накалялась. У отца было несколько вариантов: Санкт-Петербург, Ростов. Но в один из вечеров раздался звонок от Геннадия Яковлевича Шипулина (тогда – главный тренер, сейчас – президент ВК «Белогорье» – прим. авт.). Он предложил отцу привезти своих волейболистов на просмотр в Белгород. Так и получилось: мы с моим товарищем Андреем Борозинцом приехали, и буквально через пару дней решилось, что мы здесь остаёмся.Начали готовиться к поступлению в университет (тогда он назывался Белгородским пединститутом). Через несколько месяцев я сдал экзамены, поселился в общежитии. И жизнь белгородская закрутилась. Через полтора года в Белгород переехали уже мои родители и все родственники из Ферганы.— Какова судьба вашего товарища и остальных ребят, которые тренировались у папы?— Глаз как‑то положили больше на нас с Андреем. Он поиграл в Белгороде какое‑то время. Потом уехал в Воронеж и, по‑моему, сейчас живёт там. Суперкарьеры, конечно, у него не получилось. Но в волейбол он пару лет назад ещё играл. Опять же, не на высоком уровне. По времени мы играли примерно одинаково: видать, какая‑то узбекская закалка, давшая волейбольное долголетие. У каждого из остальных ребят своя жизнь. Кто‑то, возможно, поиграл в волейбол. Ведь из группы подготовки всегда куда‑то дальше идут в лучшем случае несколько человек. С некоторыми ребятами мы до сих пор общаемся, дружим.  «Локоть собирали по частям»— В 1999 году вы уехали играть за итальянскую «Парму» и через год вместе с Романом Яковлевым, тоже игравшим в Италии, попали в ДТП. Насколько оно было серьёзным и сколько времени вы восстанавливались?— Молодые, безголовые… Я выскочил на встречную полосу, объезжал не по правилам, в горку и не видел, кто там. Доли секунды и хлобысь – готовы. Нас выпиливали, доставали из машины. Мне сделали несколько операций сразу же буквально после аварии и речь о продолжении спортивной карьеры даже не шла. Задача была – научиться ходить заново, двигаться и как‑то жить с этим. Тазобедренный [сустав] вылетел, и вся левая часть была переломана, локоть собирали по частям, куча проволок из него торчала… Но это, знаете, такой жизненный урок. Кто‑то учится на чужих ошибках, а тут…Я не то что рад тому, что произошло, но это было своевременно. Как раз карьера пошла вверх – и немножко ветер в голове, который может занести. Так и произошло. Эта авария вернула на землю. После такого вообще переосмысливаешь полностью и свою жизнь, и отношение к жизни. И что ты не один: у тебя есть родители, люди, которые следят за тобой, переживают, любят тебя и без тебя не могут. То есть отвечаешь не только за себя. Очень тяжёлый период был. В очередной раз хочу поблагодарить президента итальянского клуба, который мог бы спокойно меня отправить домой, но он оставил меня и занялся моей реабилитацией. Более или менее начал приходить в норму примерно через полгода, а то и больше.— Когда решили, что можете вернуться на площадку?— Месяца через 1,5–2 после аварии я начал понимать, что у меня не всё так плохо, как кажется. И тазобедренный сустав нормально заживал, и пальцы срослись. Только с локтем были вопросы, потому что он не разгибался. Но потихонечку занимались врачи, реабилитологи. И при определённой работе, графике интенсивном где‑то через 2–3 месяца я потихоньку начал присоединяться к тренировкам. Медленно, аккуратно, без каких‑то больших нагрузок – и так восстановился.  «Подсознательный страх внутри»— Вы рассказывали, что, когда впервые после того случая сели за руль, у вас тряслись ноги. Сколько вы не решались водить машину?— Через год примерно я сел за руль. Не то что страх был, а организм как‑то реагировал. Какой‑то дополнительный адреналин. Но это всего один раз было. Потом всё пошло нормально.— Спустя 2 года, в Аргентине, вы вместе со сборной России чуть не разбились на самолёте, попав в грозовое облако. Летать после такого не боялись?— Именно этот случай ничего сильно не изменил. Дело в том, что и до него я как‑то не очень любил летать. Одну историю расскажу. В соседней комнате в общежитии со мной жил один парень. Он приехал из Ангарска Иркутской области, и мы вместе тренировались. Наступил отпуск, и через полтора месяца мы должны были ехать на сборы. И вот он летел на сборы на Ту-154, и самолёт разбился под Иркутском. Кажется, это было в 1993 году. Вот после этого у меня такой подсознательный внутри какой‑то страх был.Не могу сказать, что я прямо боюсь летать, но такие ситуации уверенности не добавляют. В Аргентине тогда колбасило, мягко говоря, очень прилично. С полок сыпались все вещи, все за ручки держались. С нами журналист летел, покойный уже, Лев Россошик. Вот у него вообще не было никакой реакции: газету держит перед собой, она вся трясётся, а он спокойно сидит, читает.— Что было в первые секунды после приземления?Геннадий Яковлевич (тогда – главный тренер сборной России по волейболу – прим. авт.) выскочил и побежал сразу к пилоту. Тот сидит бледный за штурвалом и только повторяет: «Катастрофа! Катастрофа!» Летели всего 50 минут из Буэнос-Айреса в Кордобу. Только взлетели – попали в грозовое облако, молнии шарашили. А потом залетели в песчаную бурю. И получается так, что нас потрясло сначала, а потом в окно смотришь и видишь только песок, как будто им сильно посыпают самолёт. Вылетаем из него, но чтобы нам сесть, нужно было снова залететь туда же.Как раз был чемпионат мира, и мы там еле-еле вышли из группы. Восемь результатов должны были совпасть, чтобы мы проскочили дальше. И тут этот перелёт. У всех после него оковы слетели, все раскрепостились и начали играть в волейбол. А до этого просто мучились и не знали, что делать. Дошли до финала, но там, правда, 1 очко проиграли бразильцам в равной борьбе.  «Уверенность, что где‑то зацепимся»— Вы несколько раз уходили из «Белогорья» и возвращались. Часто в другие клубы переходят из‑за денег. У вас так было?— Не секрет, что финансовая составляющая была одной из важных. Но это не приоритет. Всегда это говорил и буду говорить. Про себя лично. Никогда у меня это не было на первом месте. Я перешёл в Казань, подписал с ними контракт, уехал в сборную. Там получил травму колена. Позвонил в Казань, говорю: «Давайте так сделаем. Я готов полностью разорвать контракт, мне вообще ничего не надо, потому что неизвестно, когда смогу вам помочь». Они ответили: «Делай операцию, мы будем ждать, пока ты восстановишься». И пока я восстанавливался, пообещал, что ни копейки не возьму, пока полностью не решу поставленные задачи перед командой. И пока мы не выиграли чемпионат России, никаких денег я не брал. Для меня было задачей поиграть с моими друзьями. Понятно, что деньги здесь имеют место быть, и это нормально для спортсмена в общем‑то. Но люди, которые ставят это в приоритет, думаю, совершают большую ошибку.— Давайте вспомним, наверное, ваш самый важный матч – финал Олимпиады-2012 в Лондоне. Выходя на подачу при счёте 0:2 и проигрывая в третьей партии, вы верили в победу?— Верил и не устану повторять это. Иногда бывает так: ты выходишь играть с сильным соперником, он тебя нахлобучивает, и ты подсознательно понимаешь, что здесь не выиграешь, как ни старайся. Не надо, в общем, себя обманывать. Да, сопротивляешься, пытаешься переломить, но всё равно есть такое, что команда не готова побеждать. Здесь такого не было. Хоть мы и проигрывали, у меня была уверенность, что вот мы где‑то сейчас зацепимся, какой‑то момент должен быть, что‑то должно перещёлкнуть. И как раз в третьей партии это случилось. Но я не ставлю себя выше всех, что я вот вышел и решил судьбу… Ничего подобного. Это была одна из мельчайших крупиц, какой‑то шаг к победе. Макс Михайлов, Дима Мусэрский, все ребята не ошибались. У каждого был момент, что если он ошибётся, то всё – мы закончим и проиграем. Но все продержались, Саша Волков в конце третьей партии поставил блок. Всё по крупицам. Но внутри ни у одного я не видел в глазах сомнений, что мы сможем. 0:2 – и в третьей партии мы горели. Наверное, в 9 случаях из 10 это проигрывается.— Пересматриваете этот матч? — Один раз смотрел полностью. Через два года после Олимпиады. Мои друзья сделали сюрприз – пригласили в ресторан и на большом экране включили этот матч.— Какие у вас были эмоции?— Совсем по‑другому смотрелось. Вообще со стороны другие впечатления, ощущения. Очень важный момент такой был психологический. После выигранной третьей партии во время игры мне казалось, что мы этих бразильцев раскатали в четвёртой легко, в одну кассу. А когда я смотрел на экране, мне так не показалось: мы в 2–3 очка, еле-еле выигрывали. На площадке у меня было полное ощущение, что мы сильнее их. В общем, если бы я не знал результат и судил по просмотру видео, то не поставил бы на нашу команду.  «Не люблю невоспитанных людей»— Врач «Белогорья» Валерий Павлович Яньков, известный волейболист Алексей Спиридонов называют вас самым человечным спортсменом, каких очень мало. Вам никогда не мешало это на площадке или в жизни?— Знаете, я бываю иногда очень жёстким. Демонстрировать не буду, конечно. Разные бывают жизненные обстоятельства. Я привык себя вести естественно. Мне не нужно играть роль какого‑то там брутала, мачо или жёсткого такого парня. Человек должен оставаться человеком и быть самим собой всегда. У меня нет каких‑то разных отношений к людям. Я ведь играл с разными поколениями: рядышком на площадке были уже ровесники моих детей, и наоборот, старшие ребята. Если нужно, то хоть молодому, хоть возрастному игроку, могу сделать замечание. Никаких вопросов нет. И мне лицемерить ни перед кем не нужно. Я считаю, что так и должно быть – естественно.С Лёхой Спиридоновым были моменты, когда мы играли друг против друга, и мне не нравилось его поведение. Я ему замечания делал. Но когда мы ближе познакомились, я немножко поменял о нём мнение. Он хороший парень, и то, что он в некоторых моментах себе создал какой‑то образ… На самом деле он таким не является. Он нормальный, добрый, последнюю рубашку отдаст. Каждому своё. Кто‑то так любит себя вести, я не любитель лишний раз привлечь к себе внимание вне зависимости от ситуации.Вообще не люблю невоспитанных людей, некультурных. Потому что сам я вроде бы культурный человек. Мне так кажется. Кого‑то иногда и на место нужно ставить.Беседовал Сергей БелыхПродолжение интервью с Сергеем Тетюхиным читайте завтра, в четверг, 9 июля.