Ефим Курганов. "Владимир Бурнашев - еще один автор «Хвостовианы»"
Ефим Курганов - доцент русской литературы Хельсинкского университета. Автор книг: “Литературный анекдот пушкинской эпохи” (Хельсинки , 1995), “Анекдот как жанр” (СПб., 1997), “Опояз и Арзамас” (СПб., 1998), “Сравнительные жизнеописания. Попытка истории русской литературы” (2 тома; Таллин, 1999), “Василий Розанов и евреи” (СПб., 2000),и “Лолита и Ада” (СПб., 2001), “Похвальное слово анекдоту” (СПб., 2001), “Роман Достоевского “Идиот”. Опыт прочтения” (СПб., 2001), “Анекдот-символ-миф” (СПб., 2002), ""Русский Мюнхгаузен": Реконструкция одной книги, которая была в свое время создана, но так и не была записана" (М., 2017), "Анекдот и литературно-придворный быт (на материале русской жизни пушкинского времени)" (М., 2018) и др.
И ЕЩЕ ОДИН АВТОР «ХВОСТОВИАНЫ»
Поэтическая часть «Хвостовианы», этого литературного анекдотического эпоса, никогда не собиралась вместе, что есть упущение в высшей степени досадное. Следовало не биографию Д.И. Хвостова печатать, а собрать корпус «Хвостовианы». Правда, целый ряд текстов (эпиграмм и пародий) рассыпан, хотя и совершенно бессистемно, увы, по фундаментальной антологии «Русская эпиграмма», подготовленной в свое время М.И. Гиллельсоном (СПб., 1988), и там представлен довольно большой и пестрый круг авторов, творивших на благодатной ниве «Хвостовианы»: это и А.С. Пушкин, и П.А. Вяземский, и И.И. Дмитриев, и Е.А. Баратынский и др. Правда, в этот список поэтических творцов русского литературного анекдотического эпоса, к величайшему, сожалению, не попал К.Н. Батюшков, а ведь он внес в «Хвостовиану» очень значительную лепту создав убийственный и одновременно правдивый образ графа Дмитрия Ивановича:
Хвала, читателей тиран,
Хвостов неистощимый!
Стихи твои, как барабан,
Для слуха нестерпимы!
Везде с стихами – тут и там!
Везде ты волком рыщешь!
– Пускаешь притчу в тыл врагам,
Стихами в уши свищешь!
Лишь за поэму – прочь идут;
За оду – засыпают;
Лишь за посланье – все бегут,
И уши затыкают!
Показательно, что М.А. Дмитриев в мемуарах «Мелочи из запаса моей памяти» приводит эти строки, как историческое свидетельство (М., 1869, с. 199–200). С прозаической частью «Хвостовианы» – совершенно особая история. Она гораздо более обширна и менее пестра, ибо в ней всего лишь несколько целостных авторских слоев. О крыловском мы уже говорили. И нашелся еще один человек, который удосужился представить свой корпус прозаической «Хвостовианы». Это – литератор Владимир Петрович Бурнашев (1810–1888). О чем только не писал он в своей жизни! В «Северной пчеле» напечатал серию очерков «Русская промышленность», выпустил «Библиотеку детских повестей и рассказов», а также «Опыт терминологического словаря сельского хозяйства, фабричности, промыслов и быта народного» (труд этот, между прочим, высоко оценил В.И. Даль) и т. д.
Но для нас сейчас Бурнашев в первую очередь важен как анекдотист. Он издал пятитомную «Энциклопедию весельчака. Собрание 5000 анекдотов древних, новых и современных» (СПб., 1871–1873). И еще Бурнашев напечатал мемуарные книги: «Из воспоминаний петербургского старожила» (СПб., 1871) и «Воспоминания об эпизодах из моей частной и служебной деятельности (1834–1850)» (СПб., 1873), и там было представлено немало анекдотов. Вершина же деятельности Бурнашева как собирателя анекдотов – это глава о графе Иване Дмитриевиче Хвостове в его книге «Наши чудодеи», которую он выпустил в 1875-м году под псевдонимом Касьян Касьянов. Там как раз и представлена, и в довольно большом объеме, прозаическая «Хвостовиана». Более того, есть в «Наших чудодеях» особый бурнашевский слой историй о графе Хвостове, где он выступает непосредственно как рассказчик.
Попробую сейчас хотя фрагментарно обозначить этот бурнашевский слой; собственно, он и есть личный вклад Владимира Петровича в разработку анекдотического эпоса о графе Хвостове, в «Хвостовиану», или как говорили тогда часто – в «Хвостовщину».
Вообще, видимо, это завершающая часть «Хвостовианы», ведь когда граф Дмитрий Иванович умер, Бурнашеву было всего 20 лет.
_________________
«На вопрос графа: «Читали ли вы мое стихотворение «Холера-Морбус»?» – каждый спешил отвечать: «Как же, читал», зная, что в случае отрицательного ответа граф тотчас же стал бы читать те места, какие сам считал превосходнейшими, заставив своего спутника-секретаря взять от одного из следовавших за ними по пятам лакеев-гайдуков экземпляр этого творения, везде носимого графом, и держать перед ним, пока он читает. Такой ответ вместе и радовал и огорчал графа: радовал потому, что такая известность его произведения льстила его самолюбию; огорчал оттого, что не находил слушателя в то время, как его сильно подмывало читать свои стихи и упиваться звучностью рифм – он всегда утверждал, что рифмы его звучны. Нашелся, однако ж, юноша, известный теперь под именем старосветского петербуржца и подписывающий свои «Петербургские воспоминания» буквами В(ладимир) Б(урнашев), который поступил иначе. Этому юноше в то время было всего семнадцать лет; по тогдашним понятиям он был мальчик, находившийся, однако ж, на действительной службе, хотя ему гораздо естественней было бы слушать лекции университетских профессоров.
Этот-то свеженький белокурый мальчик попался в старческие когти графа-метромана, и попался потому, что на стереотипный вопрос графа, читал ли его новое творение, не нашелся сказать решительно, что читал уже знаменитые стихи на холеру, а спроста брякнул, что еще не читал; этот ответ ввел его в большую беду. Надо сказать, что этот юноша в ту пору кроме канцелярской службы был сотрудником – разумеется, con amore, так как об ином сотрудничестве никто и не помышлял – маленькой воскресной французской бомондной газетки «Furet» (Хорек), издававшейся молодым еще человеком Сен-Жульеном. В этой газетке наш В(ладимир) Б(урнашев), между прочим, печатал свои comptes rendus о тогдашней текущей литературе и журналистике. Известность этих литературных на французском диалекте отчетов дошла, к беде В(ладимира) (Бурнашева), и до известного, плодовитейшего стихокропателя, маститого графа Дмитрия Ивановича Хвостова, печатного виршами которого всегда битком набиты были, как карманы его светло-серого с анненскою звездою фрака, испачканного на воротнике сзади пудрой, а спереди табаком, так и карманы двух сопровождавших Его Сиятельство гайдуков в синих ливреях с малиновыми воротниками и обшлагами, покрытых золотыми широкими галунами. Из этих-то резервуаров маленький сгорбленный сухощавый старичок, сморщенный, как печеное яблоко, потрясавший своею густо напудренной головою, постоянно извлекал массы своих стихотворных брошюр и листков, издававшихся им на все возможные и почти невозможные случаи...
Но возвратимся к злосчастному В(ладимиру) Б(урнашеву), попавшемуся в Летнем саду графу. Как ни лавировал он, но отделаться от стихомана не мог. Старец замучил его своими стихами, отзываясь при этом с восторгом (разумеется, поддельным) об его статьях во французском листке «Le furet» и приглашая к себе в гости... В одно утро, в воскресенье после обедни, перед зеленовато-табачного цвета (как и теперь) домиком с мезонином Глотова остановилась светло-голубая карета, запряженная гнедо-пегой четверкой цугом, с форейтором на передней правой уносной лошади. Два ливрейных лакея в синих сюртуках с малиновыми воротниками и обшлагами, с золотыми галунами на треугольных шляпах и капюшонах, соскочили с запяток. Один стал у двери лазоревой кареты, другой вошел во дворец и направился по деревянной лестнице в мезонин. Он подал В(ладимиру) Б(урнашеву) визитную карточку графа со словами, написанными на ней красными чернилами: «Не откажите, молодой писатель (хорошо писатель – 17 лет), потешьте старца, поезжайте с ним к нему на дом теперь же. Граф Дм. Хвостов». Отнекиваться было уже невозможно, и злосчастный В(ладимир) Б(урнашев), накинув шинель и взяв шляпу, поехал в графской карете...
Дома граф не мог утерпеть, чтобы не прочесть ему стихотворений, только что написанных им, в чем удостоверяла свежесть чернил. Перед окончательным распрощанием добрый старичок взял с своего юного слушателя слово, что он будет у него скоро, и при этом, спросив: «А вы, мой юный друг, имеете мою «Холеру-Морбус?» и получив отрицательный ответ, тотчас присел к столу и что-то собственноручно настрочил своими некаллиграфическими каракулями. Затем, встав от стола, граф снабдил своего гостя экземпляром своей «Холеры-Морбус», изданной в виде тетради in quarto…
При выходе на улицу В(ладимир) Б(урнашев), в те годы плативший дань светским веселостям, вспомнив, что ему в этот вечер предстоял балик, на который немыслимо было явиться в цветных перчатках, зашел за палевыми перчатками в знакомый ему модный магазинчик г-жи Дювилье на Невском проспекте, против Гостиного двора, в доме Рогова. Взяв перчатки и не зная, куда деваться с хвостовским свертком, отправляясь обедать в гости, В(ладимир) Б(урнашев) оставил в магазине этот сверток с печатными стихами о холере и рукописным посвящением, сказав, что если завтра он не зайдет мимоходом, возвращаясь из своего департамента, за этою огромною, напечатанной на веленевой бумаге тетрадищею, то хозяева магазина вправе en faire de choux et des raves, то есть сделать все, что им заблагорассудится.
Через пять или шесть дней после этого случая В(ладимир) Б(урнашев) получил от графа Дмитрия Ивановича записку с приглашением его на следующий вечер чаю откушать. Забыв совершенно о существовании стихотворной птечатной тетрадищи с лестным на ней сиятельным посвящением, он отправился в Сергиевскую, где был принят, надо правду сказать, с распротертыми объятиями и за серебряным самоваром угощен несколькими чашками (в это время в стаканах пили чай только караульные офицеры на гауптвахтах) хорошего чая со сливками и вдобавок еще см отличными домашними печеньями...
Граф стал очень любезно говорить своему молодому гостю о стихах, какие он ему подарил в воскресенье на той неделе со своим посвящением. Платя дань вежливости, но не правде, В(ладимир) Б(урнашев) отвечал, что это сочинение занимает первое место в его библиотеке, а посвящение, начертанное рукою автора, приводит в восхищение его родных. Но тут юноша был жестоко наказан за свою бесстыдную ложь, потому что граф Дмитрий Иванович, хотя и несносный маньяк со своим несносным стихотворством, был вполне светским и порядочным человеком.
С любезной усмешкой он сказал В(ладимиру) Б(урнашову): «Видно, у вас в Петербурге возобновились чудеса Калиостро. Вы, молодой человек, говорите, что тетрадь эта у вас на квартире, а между тем она очутилась у меня здесь. « И он подал гостю эту злополучную тетрадь, вынув ее из выдвижного ящика старинного переддиванного стола. В(ладимир) Б(урнашев) готов был провалиться под землю и покраснел, как маков цвет. Дело объяснилось тем, что Татьяна Ивановна купила какую-то материю в магазине Дювилье, и товар этот, разумеется совершенно безнамеренно, завернули в знаменитую тетрадь. Граф поручил переплетчику разгладить эту тетрадь, но не отдал ее виновному В(ладимиру) Б(урнашеву) обратно, говоря, что отдаст ее только после того, как В(ладимир) Б(урнашев) подарит его не одним, а многоими своими посещениями» (Касьян Касьянов. Наши чудодеи. СПб., 1875, с.12–20).
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky
И ЕЩЕ ОДИН АВТОР «ХВОСТОВИАНЫ»
Поэтическая часть «Хвостовианы», этого литературного анекдотического эпоса, никогда не собиралась вместе, что есть упущение в высшей степени досадное. Следовало не биографию Д.И. Хвостова печатать, а собрать корпус «Хвостовианы». Правда, целый ряд текстов (эпиграмм и пародий) рассыпан, хотя и совершенно бессистемно, увы, по фундаментальной антологии «Русская эпиграмма», подготовленной в свое время М.И. Гиллельсоном (СПб., 1988), и там представлен довольно большой и пестрый круг авторов, творивших на благодатной ниве «Хвостовианы»: это и А.С. Пушкин, и П.А. Вяземский, и И.И. Дмитриев, и Е.А. Баратынский и др. Правда, в этот список поэтических творцов русского литературного анекдотического эпоса, к величайшему, сожалению, не попал К.Н. Батюшков, а ведь он внес в «Хвостовиану» очень значительную лепту создав убийственный и одновременно правдивый образ графа Дмитрия Ивановича:
Хвала, читателей тиран,
Хвостов неистощимый!
Стихи твои, как барабан,
Для слуха нестерпимы!
Везде с стихами – тут и там!
Везде ты волком рыщешь!
– Пускаешь притчу в тыл врагам,
Стихами в уши свищешь!
Лишь за поэму – прочь идут;
За оду – засыпают;
Лишь за посланье – все бегут,
И уши затыкают!
Показательно, что М.А. Дмитриев в мемуарах «Мелочи из запаса моей памяти» приводит эти строки, как историческое свидетельство (М., 1869, с. 199–200). С прозаической частью «Хвостовианы» – совершенно особая история. Она гораздо более обширна и менее пестра, ибо в ней всего лишь несколько целостных авторских слоев. О крыловском мы уже говорили. И нашелся еще один человек, который удосужился представить свой корпус прозаической «Хвостовианы». Это – литератор Владимир Петрович Бурнашев (1810–1888). О чем только не писал он в своей жизни! В «Северной пчеле» напечатал серию очерков «Русская промышленность», выпустил «Библиотеку детских повестей и рассказов», а также «Опыт терминологического словаря сельского хозяйства, фабричности, промыслов и быта народного» (труд этот, между прочим, высоко оценил В.И. Даль) и т. д.
Но для нас сейчас Бурнашев в первую очередь важен как анекдотист. Он издал пятитомную «Энциклопедию весельчака. Собрание 5000 анекдотов древних, новых и современных» (СПб., 1871–1873). И еще Бурнашев напечатал мемуарные книги: «Из воспоминаний петербургского старожила» (СПб., 1871) и «Воспоминания об эпизодах из моей частной и служебной деятельности (1834–1850)» (СПб., 1873), и там было представлено немало анекдотов. Вершина же деятельности Бурнашева как собирателя анекдотов – это глава о графе Иване Дмитриевиче Хвостове в его книге «Наши чудодеи», которую он выпустил в 1875-м году под псевдонимом Касьян Касьянов. Там как раз и представлена, и в довольно большом объеме, прозаическая «Хвостовиана». Более того, есть в «Наших чудодеях» особый бурнашевский слой историй о графе Хвостове, где он выступает непосредственно как рассказчик.
Попробую сейчас хотя фрагментарно обозначить этот бурнашевский слой; собственно, он и есть личный вклад Владимира Петровича в разработку анекдотического эпоса о графе Хвостове, в «Хвостовиану», или как говорили тогда часто – в «Хвостовщину».
Вообще, видимо, это завершающая часть «Хвостовианы», ведь когда граф Дмитрий Иванович умер, Бурнашеву было всего 20 лет.
_________________
«На вопрос графа: «Читали ли вы мое стихотворение «Холера-Морбус»?» – каждый спешил отвечать: «Как же, читал», зная, что в случае отрицательного ответа граф тотчас же стал бы читать те места, какие сам считал превосходнейшими, заставив своего спутника-секретаря взять от одного из следовавших за ними по пятам лакеев-гайдуков экземпляр этого творения, везде носимого графом, и держать перед ним, пока он читает. Такой ответ вместе и радовал и огорчал графа: радовал потому, что такая известность его произведения льстила его самолюбию; огорчал оттого, что не находил слушателя в то время, как его сильно подмывало читать свои стихи и упиваться звучностью рифм – он всегда утверждал, что рифмы его звучны. Нашелся, однако ж, юноша, известный теперь под именем старосветского петербуржца и подписывающий свои «Петербургские воспоминания» буквами В(ладимир) Б(урнашев), который поступил иначе. Этому юноше в то время было всего семнадцать лет; по тогдашним понятиям он был мальчик, находившийся, однако ж, на действительной службе, хотя ему гораздо естественней было бы слушать лекции университетских профессоров.
Этот-то свеженький белокурый мальчик попался в старческие когти графа-метромана, и попался потому, что на стереотипный вопрос графа, читал ли его новое творение, не нашелся сказать решительно, что читал уже знаменитые стихи на холеру, а спроста брякнул, что еще не читал; этот ответ ввел его в большую беду. Надо сказать, что этот юноша в ту пору кроме канцелярской службы был сотрудником – разумеется, con amore, так как об ином сотрудничестве никто и не помышлял – маленькой воскресной французской бомондной газетки «Furet» (Хорек), издававшейся молодым еще человеком Сен-Жульеном. В этой газетке наш В(ладимир) Б(урнашев), между прочим, печатал свои comptes rendus о тогдашней текущей литературе и журналистике. Известность этих литературных на французском диалекте отчетов дошла, к беде В(ладимира) (Бурнашева), и до известного, плодовитейшего стихокропателя, маститого графа Дмитрия Ивановича Хвостова, печатного виршами которого всегда битком набиты были, как карманы его светло-серого с анненскою звездою фрака, испачканного на воротнике сзади пудрой, а спереди табаком, так и карманы двух сопровождавших Его Сиятельство гайдуков в синих ливреях с малиновыми воротниками и обшлагами, покрытых золотыми широкими галунами. Из этих-то резервуаров маленький сгорбленный сухощавый старичок, сморщенный, как печеное яблоко, потрясавший своею густо напудренной головою, постоянно извлекал массы своих стихотворных брошюр и листков, издававшихся им на все возможные и почти невозможные случаи...
Но возвратимся к злосчастному В(ладимиру) Б(урнашеву), попавшемуся в Летнем саду графу. Как ни лавировал он, но отделаться от стихомана не мог. Старец замучил его своими стихами, отзываясь при этом с восторгом (разумеется, поддельным) об его статьях во французском листке «Le furet» и приглашая к себе в гости... В одно утро, в воскресенье после обедни, перед зеленовато-табачного цвета (как и теперь) домиком с мезонином Глотова остановилась светло-голубая карета, запряженная гнедо-пегой четверкой цугом, с форейтором на передней правой уносной лошади. Два ливрейных лакея в синих сюртуках с малиновыми воротниками и обшлагами, с золотыми галунами на треугольных шляпах и капюшонах, соскочили с запяток. Один стал у двери лазоревой кареты, другой вошел во дворец и направился по деревянной лестнице в мезонин. Он подал В(ладимиру) Б(урнашеву) визитную карточку графа со словами, написанными на ней красными чернилами: «Не откажите, молодой писатель (хорошо писатель – 17 лет), потешьте старца, поезжайте с ним к нему на дом теперь же. Граф Дм. Хвостов». Отнекиваться было уже невозможно, и злосчастный В(ладимир) Б(урнашев), накинув шинель и взяв шляпу, поехал в графской карете...
Дома граф не мог утерпеть, чтобы не прочесть ему стихотворений, только что написанных им, в чем удостоверяла свежесть чернил. Перед окончательным распрощанием добрый старичок взял с своего юного слушателя слово, что он будет у него скоро, и при этом, спросив: «А вы, мой юный друг, имеете мою «Холеру-Морбус?» и получив отрицательный ответ, тотчас присел к столу и что-то собственноручно настрочил своими некаллиграфическими каракулями. Затем, встав от стола, граф снабдил своего гостя экземпляром своей «Холеры-Морбус», изданной в виде тетради in quarto…
При выходе на улицу В(ладимир) Б(урнашев), в те годы плативший дань светским веселостям, вспомнив, что ему в этот вечер предстоял балик, на который немыслимо было явиться в цветных перчатках, зашел за палевыми перчатками в знакомый ему модный магазинчик г-жи Дювилье на Невском проспекте, против Гостиного двора, в доме Рогова. Взяв перчатки и не зная, куда деваться с хвостовским свертком, отправляясь обедать в гости, В(ладимир) Б(урнашев) оставил в магазине этот сверток с печатными стихами о холере и рукописным посвящением, сказав, что если завтра он не зайдет мимоходом, возвращаясь из своего департамента, за этою огромною, напечатанной на веленевой бумаге тетрадищею, то хозяева магазина вправе en faire de choux et des raves, то есть сделать все, что им заблагорассудится.
Через пять или шесть дней после этого случая В(ладимир) Б(урнашев) получил от графа Дмитрия Ивановича записку с приглашением его на следующий вечер чаю откушать. Забыв совершенно о существовании стихотворной птечатной тетрадищи с лестным на ней сиятельным посвящением, он отправился в Сергиевскую, где был принят, надо правду сказать, с распротертыми объятиями и за серебряным самоваром угощен несколькими чашками (в это время в стаканах пили чай только караульные офицеры на гауптвахтах) хорошего чая со сливками и вдобавок еще см отличными домашними печеньями...
Граф стал очень любезно говорить своему молодому гостю о стихах, какие он ему подарил в воскресенье на той неделе со своим посвящением. Платя дань вежливости, но не правде, В(ладимир) Б(урнашев) отвечал, что это сочинение занимает первое место в его библиотеке, а посвящение, начертанное рукою автора, приводит в восхищение его родных. Но тут юноша был жестоко наказан за свою бесстыдную ложь, потому что граф Дмитрий Иванович, хотя и несносный маньяк со своим несносным стихотворством, был вполне светским и порядочным человеком.
С любезной усмешкой он сказал В(ладимиру) Б(урнашову): «Видно, у вас в Петербурге возобновились чудеса Калиостро. Вы, молодой человек, говорите, что тетрадь эта у вас на квартире, а между тем она очутилась у меня здесь. « И он подал гостю эту злополучную тетрадь, вынув ее из выдвижного ящика старинного переддиванного стола. В(ладимир) Б(урнашев) готов был провалиться под землю и покраснел, как маков цвет. Дело объяснилось тем, что Татьяна Ивановна купила какую-то материю в магазине Дювилье, и товар этот, разумеется совершенно безнамеренно, завернули в знаменитую тетрадь. Граф поручил переплетчику разгладить эту тетрадь, но не отдал ее виновному В(ладимиру) Б(урнашеву) обратно, говоря, что отдаст ее только после того, как В(ладимир) Б(урнашев) подарит его не одним, а многоими своими посещениями» (Касьян Касьянов. Наши чудодеи. СПб., 1875, с.12–20).
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky