Историю движут романтики: Виктор Ремизов о бытовой драматургии, сплавах по сибирским рекам и соболиных шкурках ценою в целое состояние
Лауреат «Большой книги» презентует «Анарабскую сказку», масштабную историческую сагу, посвященную полумифическому XVII веку и написанную так красочно, что хоть сейчас на большой экран. Действующие лица — первопроходцы Сибири, промысловики соболя, служилые люди, купцы. «Сеттинг» — Якутский острог, время действия— 1640-е годы.
Дело, конечно, не ограничивается фабулой. Автор «Вечной мерзлоты» в очередной раз через образы живых героев поднимает множество важных вопросов: о свободе мнимой и настоящей и ответственности за нее, о здравом смысле и жестокости, жажде открытий и страсти к наживе. Об уязвимости современного человека и мечтателях, осваивающих континенты Виктор Ремизов рассказал «Культуре».
— Семнадцатый век, похоже, становится трендом. Захар Прилепин рассказывал, что взялся за роман «Тума» еще и потому, что времена Стеньки Разина и трех мушкетеров сильно мифологизированы, хотя люди, жившие тогда, не отличались от нас, теперешних. Было у вас такое впечатление?
— Похоже на то, человек — слишком уж громадное и сложное явление, чтобы принципиально поменяться. Четыреста лет назад условия жизни были сильно иными, и я надеюсь, мне удалось написать героев романа более-менее достоверно. Это дает возможность сравнивать их картину мира с нашей сегодняшней. А можно и не сравнивать, но просто пожить их жизнью, ничем не рискуя.
— Мне показалось, что ваши герои, как это ни парадоксально, в чем-то были свободнее…
— Сущностно так и было, они намного больше зависели от самих себя, это и есть свобода. И ответственность, разумеется. Наша же нынешняя свобода очень зависима от других людей, а это не так надежно. Кто сейчас отправится в путешествие, которое я описываю — на небольшом судне с запасом муки и с топором как главным инструментом выживания? Да неизвестно, что там ждет и когда вернутся. Для людей же, ушедших в неведомую Сибирь, это было вполне приемлемо и привычно. Они сами создавали себе условия для жизни и делали дело. Мне как автору было очень интересно наблюдать поведение людей в условиях полной свободы.
— Так уж и полной?
— Практически да. Навыков жизни в суровых условиях им хватало, а личная свобода ограничивалась только здравым смыслом, уживчивостью в команде и с местным населением. Люди в моем отряде собрались очень разные, с различным пониманием целей похода и средств достижения этих целей… Ни справедливость, ни любовь не обретаются сами собой, к ним надо идти, они это и делали.
— В книге есть не только любовь…
— Ну конечно, люди есть люди… Но важно, что освоение Сибири произошло потому, что все решения принимались не в Москве и не в Якутском остроге, а свободно, во время таких вот походов.
— Вы строите драматургию на антагонизме характеров. Справедливый и отважный герой — казачий пятидесятник Данила Колмогор. Его антипод — десятник Семен Вятка, который подался в Сибирь за мечтой «о соболях, о драках и сладких иноземных девках».
— Это житейская драматургия. Ее было много. Понятно, что в одной команде часто бывает так, что кто-то жадный, а кто-то щедрый, кто-то надежный, а кто-то себе на уме. Этот антагонизм природный. На самом деле Вятка хоть и корыстный дядька и насильник, но довольно смелый человек, а это усугубляет и разнообразит конфликт. Трусам в тех краях делать было нечего, они просто туда не ходили. Важнее, что Данила в отличие от Вятки — человек воли и справедливости. Он строит свою свободу, не отнимая ее у других.
— Слышала на презентации, что замысел «Анабарской сказки» появился во время вашего сплава по сибирской реке…
— Можно и так сказать. После «Мерзлоты», которую писал шесть лет, я чувствовал себя совершенно опустошенным – обычное дело. А тема первопроходцев Сибири давно во мне жила — в дальних таежных углах частенько пересекаешься со следами первопроходцев. Например, оказываешься на тропе, по которой ходили нартами, и видишь дерево на склоне, о которое эти нарты бились. Оно хоть и высохшее уже, но следы, натеки смолы видны. Однажды видел древний путевой барак, уже рухнувший, заросший мхом, а рядом — гора старинных бутылок, наверное, двухсотлетней давности. Там проходил почтовый тракт Якутск—Охотск, через него забрасывались на Камчатку… И вот на таких тропах, по которым 400 лет назад ходили промышленники и казаки, фантазия как-то сама собой включается. Но мне эта тема всегда казалась сугубо приключенческой, а писать авантюрный роман не хотелось, для меня приключения не так интересны, как изучение реальной жизни. Я полез в историю XVII века и понял, что очень поверхностно знаю то время… Ну и стал читать. (Вообще, изучение материала — один из самых интересных моментов в работе над книгой.) Потом поехал в Архангельск, пообщался с замечательными подвижниками, которые восстанавливают традиционное судостроение, строят поморские кочи — без гвоздей, совсем с небольшим набором инструментов. Так было и в XVII веке. За две-три недели небольшая ватага мужиков сооружала судно 20 метров в длину, 5-6 метров в ширину, с парусом высотой с пятиэтажный дом и грузоподъемностью в несколько десятков тонн. Благодаря этим навыкам Сибирь и была так быстро освоена, поморские кочи, кроме того что быстро строились, ходили и реками, и ледовитым морем…
— Представляю, какие потери во льдах…
— Гибли, конечно, но чаще выбирались, это тоже было в навыках. Просто выбрасывали груз на льдину, потом по льдам перевозили его нартами на берег. А там из леса-плавника, который на море всегда есть, довольно быстро ладили новое судно. Эта технология, когда для строительства нужен только топор и несколько сверел, была утеряна в конце семнадцатого века, ее запретил Петр, велел строить по-европейски.
— А почему, на ваш взгляд, в Сибирь не пришли первыми европейцы?
— Хороший вопрос. Они и пробовали, документально известны несколько неудавшихся экспедиций. Сибирь в то время была ничьей, и европейцы вполне могли бы создать там свои колонии, но их суда, безусловно более мореходные, чем поморские кочи, во льдах были беспомощны. А коч проходил, он для этих морей и был создан в какие-то, видимо, давние времена. В «Повести временных лет» есть рассказ о новгородцах за Уралом, то есть они там были уже в конце XI века. Да и Мангазейский острог в низовьях Оби, заложенный по приказу Бориса Годунова в 1601 году, был поставлен на месте, где уже было поселение русских. Все историки с этим согласны, хотя никто не знает, как давно они там обосновались.
— Какими источниками пользовались?
— Их очень много. Колоссальная административная переписка того времени фиксировала все, что происходило в Якутском воеводстве: хозяйственные расходы, кому сколько выплатили, кого куда отправили, сколько, где и каких мехов собрали, что построили, что сгорело и так далее. Но начинал я с «Истории Сибири» Герхарда Фридриха Миллера — это первый научный труд по истории края, составленный в XVIII веке. Он тоже по большей части состоит из важных документов и личных изысканий ученого, который работал непосредственно в тех местах. Разумеется, читал труды известных историков Карамзина, Соловьева, Ключевского, Бахрушина, Буцинского… Но историки традиционного толка рассматривали освоение Сибири как политическое событие, часто через деяния отдельных исторических личностей, меня же интересовал сугубо человеческий аспект — то, как люди тогда думали, что чувствовали, почему так поступали. Вот грамоты того времени (их, кстати, так много, что не все еще расшифрованы) и давали достаточно полную картину мира Сибири семнадцатого века. Взять какое-нибудь сыскное дело, описывающее, как у кого-то увели коня, и этот человек подавал челобитную воеводе, чтобы ему коня вернули. Там до мелочей все расписывается. Более того, эти грамоты писали разные писцы. Один дьячок выразительно излагает, другой куце, принятыми тогда клише. Изучая эти документы, я через некоторое время стал довольно свободно ощущать себя в XVII веке.
— Скажите, а в московском «центральном аппарате» понимали ценность освоения Сибири?
— Понимали ценность пушнины. Соболь был практически единственной валютой для торговли с зарубежьем. Тогда в России не было ни серебра, ни золота — не добывали. Что же касается масштабов, то надо вообразить себя государем Михаилом Федоровичем. Сидите вы в Москве, а там какая-то Сибирь, куда почему-то добираются год-полтора. Русь была небольшая, и представить себе такой путь было, видимо, непросто. Дело стало меняться, когда появились первые карты (тогда это называлось «чертеж»), на которых нарисовано все: как течет река Лена, а как Оленек или Колыма, где какие острожки поставили, и сколько между ними ходу… Думаю, в Москве стали лучше понимать, оттуда везут сотни тысяч соболей. Этим картам цены не было, и один из моих главных героев, шестнадцатилетний парнишка, как раз занят составлением такого чертежа. Дело это — создание карты целого региона — было новым, никаких опробованных технологий не имелось, и составителю приходилось «учиться у самого себя». Важно еще и то, что освоений Сибири было два: одно —административное, а другое — народное. Второе имело решающее значение, если бы в Сибирь по своей воле не пошли и не сели там обычные люди, администрация не удержалась бы.
— А сколько стоила шкурка соболя?
— По-разному. Это зависело от цвета меха, от того, как снято, не порвана ли, когда соболь был добыт. Например, поздней весной они уже начинают линять, а ранней осенью мех еще не созрел — такие ценились низко. Соболь мог стоить от нескольких копеек, до… в романе мы видим редкую шкурку ценой в 28 рублей. В среднем же 2-3 рубля.
— Это много?
— Годовое жалованье казака было 3-4 рубля. За эти 28 рублей можно было полностью все хозяйство поставить — дом, баню, омшаник для пчел, амбары, — купить двух-трех коров, кур и овец. В общем — целая усадьба, заезжай и живи. В освоении Сибири этот корыстный момент играл немалую роль, просто к корысти можно по-разному относиться. Можно спокойно ее принимать, а можно с ума сходить от этого дела. Кто-то грабил, кто-то договаривался с местными, которые на самом деле к русским тоже очень по-разному относились. Зависело от того, как вели себя люди с Руси. Соболя можно было очень выгодно обменять на ножи, топоры и копеечные стеклянные бусы. Для местных народов соболя не представляли какой-то особой ценности, встречалось и такое, что они ими лыжи подбивали в качестве камуса.
— Один из героев вашего романа монах…
— Христианизация местного населения началась много позже. В семнадцатом веке местных крестили только если человек сам выражал такое желание. Для этого производили сыск, опрашивали его окружение, действительно ли он хочет и нет ли здесь какой корысти…
— Зачем такая усложненность?
— Если иноверец крестился, он переходил в другое сословие, переставал платить ясак и должен был платить обычные налоги, а какие с него налоги?
— Немало у нас мифов вокруг этого времени?
— Я работал пять лет и много разговаривал с людьми. Мне показалось, что этот период нашей истории — вообще белое пятно. Мы живем в громадной стране, все так или иначе этим гордимся и почти ничего не знаем про тех людей, наших предков, кому мы этим обязаны. Кому спасибо-то сказать?
— Поэтому вы решили рассказать про год жизни одного из отрядов первопроходцев?
— Да, я взял довольно типичное, рядовое событие, из таких походов и состояло это движение «встречь солнцу». У читателя появляется возможность наблюдать вблизи этих рукастых, терпеливых и выносливых мужчин, пожить жизнью четырехсотлетней давности, погрузиться в нее.
— Но книга интересна еще и как реалистический роман, в ней ставятся вопросы важные всегда.
— Надеюсь. Иначе зачем и писать. Что касается жанра, то кто-то может читать «Анабарскую сказку» и как приключенческий роман… Да нет, наверное, не получится. Мои герои ведут себя не в соответствии с этим жанром, но как люди с адекватной психикой они приключений как раз стараются избегать.
— Кто-то называет книгу историческим романом.
— Наверное, можно и так. Я всегда с подозрением относился к жанровым меркам. Мне сама тема исследования обычно диктует и пластику, и стилистику текста.
— Исторический роман — опасная территория. Обычно после его публикации в соцсети набегает множество комментаторов, которые говорят, что все не так было. Не боялись?
— Я даю свою точку зрения на те события, другие имеют право на свою. С чем здесь спорить? Книгу уже прочли (кто-то и в рукописи) историки языка, археологи, досконально знающие эту тему, материальную культуру того периода. Не буду приводить их слова, чтобы сильно не хвастаться, но оценки высокие. Да и обычные читатели воспринимают текст как достоверный, почти документальный.
— Вам удалось побывать в тех местах?
— Не везде. Регион, где происходят события романа, слишком велик, но во время работы мы с моим другом, известным филологом, специалистом по древне-русскому языку, проплыли восемьсот километров по Лене, как раз в тех местах, где и шли мои первопроходцы. Это — такая ценная возможность посмотреть на место действия глазами своих героев.
— В завершение почему-то хочется спросить, по каким рекам вы сплавляетесь?
— Были разные реки, уже с полсотни набралось: Дальний Восток, Чукотка, Камчатка, Прибайкалье, Енисейские притоки, тундровые речки. Для меня важно, чтобы они были первозданными, то есть безлюдными.
— И в одиночестве?
— Да, с десяток рек в одиночестве.
— Не страшно?
— Нет. Самая первая ночь была так себе — не то, чтобы страшно, но уснул только на рассвете. У меня тот первый одиночный сплав описан в повести «Одинокое путешествие накануне зимы». Она выходила в «Новом мире», но лучше читать последний книжный вариант, написанный от первого лица. Если кому-то интересно, что видит, чувствует и вообще чем занимается одинокий путник на дикой речке поздней осенью, то это как раз то.
Я люблю компанию, и друзей у меня хватает, но когда ты на реке, в тайге один, все намного острее воспринимается. Этому, кстати, и молчание помогает — ты же две недели молчишь! Поздняя осень, снег, мороз, природа готовится к зиме, а ты плывешь, глазея по сторонам, и каждый вечер создаешь себе жилье, тепло, еду. Что-то подобное, наверное, чувствовали и землепроходцы. Ими двигало не только желание заработать…
Фото: из личного архива Виктора Ремизова, предоставлены Виктором Ремизовым.