Алдункан
Камиль Зиганшин
Родился в 1950 году в посёлке Кандры Туймазинского района РБ. Работал в геологических партиях, штатным охотником госпромхоза им. Лазо Хабаровского края, матросом китобойной флотилии «Советская Россия», радиоинженером в ПО «Башнефть». С 2014 года председатель Башкирского отделения Русского географического общества. Писатель, заслуженный работник культуры РФ и РБ. Автор книг о диких животных («Щедрый Буге», «Маха», «Боцман», «Таёжные истории», «Возвращение росомахи»), о старообрядцах («Скитники», «Золото Алдана») и многочисленных путевых очерков, включая отчёт о кругосветной экспедиции «Огненный пояс Земли. От Аляски до мыса Горн». Его творчество за следование классическим традициям русской литературы, за духовность и гуманистическое содержание отмечено многими российскими литературными премиями и наградами, в том числе Государственной премией имени Салавата Юлаева.
Корней съехал в котловину, когда короткий зимний день начал тускнеть. Повсюду оленьи следы, раскопы, овальные лёжки.
Ещё не видно чумов, а о том, что скоро стойбище, путник догадался по полупрозрачному облачку от дыхания большого стада. Через некоторое время слух уловил и издаваемые оленями звуки: хорканье, похожее на храп; щёлканье копыт, стук рогов.
Заиндевевшие животные, чтобы согреться, сбились в плотную, колышущуюся шерстистую массу и приплясывали на снегу. При этом крайние время от времени протискивались в центр стада, где заметно теплее.
Сквозь висевшее над стадом облако пара проступали верхушки чумов со скрещёнными кончиками жердей. Поднимающийся из них дым мраморными столбами подпирал небосвод.
Обойдя оленей, Корней направился к жилищам, засыпанным понизу, для тепла, снегом – своего рода завалинка.
Несмотря на мороз, румянощёкая ребятня на улице. В меховых комбинезонах они напоминали медвежат. У самых маленьких рукава наглухо зашиты – чтобы снег не попадал. Увидев пришельца, дети встали. Они впервые видели такого большого бородатого человека.
Скитника тут же взяли в кольцо оленегонные собаки. На их лай из ближнего чума вышел пожилой эвенк в богато расшитой кухлянке, с дочерна загорелым скуластым лицом, толстыми отвислыми губами. Глядя сквозь щёлочки глаз, он произнёс:
– Дорова! Пришёл! – И протянул Корнею руку. – Алдункан.
– Корней.
– Ты далеко ходи. Отдыхать надо. Чай пить, что видел, говорить.
Сказал он это с такой простодушной улыбкой, что сразу, несмотря на несколько отталкивающую внешность, расположил к себе.
Откинув заменяющую дверь оленью шкуру, эвенк пропустил гостя вперёд. В чуме было до того дымно, что скитнику пришлось пригнуться – внизу дыма было меньше. На поперечинах коптились пластины мяса.
В центре – очаг-костёр, обложенный для сохранения тепла и предотвращения пожара речными валунами. Над ним – горизонтальная жердь с чёрным от сажи чайником. На плоских камнях – котелки разных размеров. Вдоль стен – кожаные мешки, очевидно, с провизией, свёрнутые постели, алюминиевая и берестяная посуда. В глубине громоздился меховой полог для сна.
Алдункан что-то буркнул пожилой женщине в потёртой дошке. Она принесла охапку хвороста и часть веток положила на чуть тлеющие угли. Перевесив чайник к огню, скрылась в левой половине, частично прикрытой замызганным куском пёстрого ситца.
Как только дрова запылали в полную силу, скопившийся дым на глазах стал вытягиваться из жилища через отверстие, где скрещивались жерди каркаса. В верхней части они были чёрными, а в нижней, отполированные до блеска спинами и руками, – коричневыми.
Миловидная проворная девушка в ровдужных[1] шароварах поставила на низенький столик миски с ароматно пахнущим вяленым мясом.
Корней, отодрав с усов и бороды намёрзшие сосульки, сел на указанное хозяином почётное место, застеленное шкурой белого оленя, поджав под себя ноги, чем сразу расположил эвенка.
Когда мужчины перекусили, Алдункан достал из матерчатого мешочка две полоски шкуры; одну подал Корнею, второй вытер руки сам. Хозяйка тем временем налила чай, настоянный на листьях брусники, в большие эмалированные кружки. Что интересно, хозяин пил не из неё, а из блюдечка, держа его на кончиках пальцев. Было заметно, что такой способ чаепития доставляет ему большее удовольствие.
Выпив то ли четыре, то ли пять кружек, эвенк откинулся на высокие подушки. Отдышавшись, оттёр пот со лба, вынул из расшитого голенища торбасов длинную костяную трубку, а из-за пазухи кисет. Набив дожелта прокуренным пальцем в обрезок латунной гильзы табак, прикурил от тлеющей веточки и с наслаждением затянулся:
– Хорошо, когда есть табак… Теперь говори, откуда и куда ведёт твоя тропа без оленей, без нарты? – произнёс он, пуская дым колечками.
Корнею этот запах был крайне неприятен, но деваться некуда.
– Сам я с Алдана. На пароходе шли на Индигирку. Из-за ранних морозов пришлось встать на зимовку неподалёку от устья вашей речки. Пришёл к вам по поручению капитана. Для зимовки нам необходимы оленина и меховая одежда, – проговорил он на чистом эвенкийском, чем окончательно покорил Алдункана.
– Где по-нашему говорить учился?
– Мама эвенкийка. Я часто бывал в стойбище деда.
– Однако мало похож на нас, – Алдункан, попыхивая трубкой, ненадолго задумался. – На что менять будешь? – произнёс он наконец.
– Сахар есть, крупа есть, сгущёнка.
– Табак надо – пропадаю без него.
– На пароходе всё есть.
– А спирт есть?
– И спирт есть.
– Это хорошо, – сразу оживился Алдункан. При этом его лицо приняло блаженное выражение. – Мне хорошо думать надо. Олень – наш вездеход. Олень – одежда, дом, постель, еда. Олень нет – эвенк помирай. Олень – большая работа.
– Знаю, знаю, – кивал Корней, наливая старику в кружку спирт. – Помогал деду за стадом смотреть. От волков, росомах охранял, больных лечил.
– Хорошо твоему деду. Мне помогать некому. Дочь в улусе на почте. Сыновья в интернате. Зачем эвенку интернат? А им нравится. Не хотят в тайге жить. Хотят в интернате. Какая от него польза? Эвенку надо учиться читать следы зверей на снегу, а не на бумаге. Наша школа – тайга, а не интернат.
Разволновавшийся оленевод курил трубку за трубкой. В чуме слоился табачный дым.
– Я умру, кто после нас олень смотри? – продолжал он. – Кто нарты делай? Кто шкура мягкий делай? Кто малица шей? Интернат так не учит.
– Так не отдавайте детей. Мы вот не отдаём, сами учим.
– Нам улус говорит: не дашь – детей заберём.
Разговор прервал дружный лай собак. Послышались радостные крики и бряканье ботала. Алдункан с Корнеем вышли посмотреть, что происходит.
К стойбищу заходили олени. Впереди стада – небольшой караван. Это ещё одна семья возвращалась с дальнего кочевья на зимовку. Глава семейства, облачённый в кухлянку, украшенную цветными вставками, восседал на крупном учуге[2] с достоинством коренного жителя Севера. За ним деловито вышагивал полненький, с ямочками на щеках и приплюснутым носиком, мальчуган лет десяти. Своего оленя он вёл за поводной ремень. Ещё двое, помладше, сидели верхом. Четвёртый, совсем маленький, – в люльке, притянутой ремнями к оленю, словно боковой вьюк. Сам малыш – в меховом мешке. Этого оленя ведёт мать.
Следом – соединённые длинными сыромятными ремнями олени, навьюченные кожаными и брезентовыми сумами. В них весь хозяйственный скарб: постели, котлы, инструмент. В жёстких берестяных коробах то, что может разбиться. На грузовых нартах – нюки (оленьи шкуры для покрытия чума) и жерди из стволов молодых лиственниц – остов чума. И дом, и скарб – всё с собой!
Уклад жизни кочевников не меняется с незапамятных времён. Их быт – пример рационального хозяйства. В нём только самое необходимое для жизни. При этом не скажешь, что они в чём-то стеснены.
С оленя глава семейства не слез, а сполз – мышцы застыли от мороза и долгой езды. Какое-то время он, кряхтя, сгибал-разгибал спину, растирал колени. Размявшись, стянул меховые, на вязках, рукавицы и занялся грузом. Ослабив подпругу, снимал спаренные вьюки и, ласково похлопав оленя по заиндевелому заду, отправлял к стаду.
Чум собирали сообща. Очистив от снега площадку, составили шесты пирамидой, перехватили их сверху арканом и, протянув его конец в наветренную сторону, привязали к стволу лиственницы: чтобы чум не опрокинуло при сильном ветре. Готовый остов обложили внахлёст нюками и туго перетянули несколькими рядами верёвок.
Малец старался не отставать от старших: распаковывал вместе с матерью и соседскими женщинами нюки и подносил их к каркасу. Корнею мальчуган напомнил его самого в детстве.
Через час коническое жилище было готово. Осталось развести огонь, прогреть нутро и установить меховой полог для сна. Этим занялись уже женщины, а мужчины собрались для общего чаепития и обмена новостями в чуме Алдункана – только в нём могли все разместиться.
Вновь прибывший жаловался:
– Геологи собак бросили. Они оленей давили. Олень собак не боится – близко подпускает.
– Чего смотрел?! Чего не стрелял?
– Дел много, не успевал, – промычал тот с набитым ртом.
– Знаю твои дела. Главное – поесть, поспать.
– Хорошо, хорошо. Не ругайся.
Хозяйка несколько раз костяными щипчиками подправляла скрученные из мха фитили жирников, а люди всё не расходились.
После очередной кружки чая Корней вышел на воздух по малой нужде.
Пройдя мимо оленей, усердно рыхливших копытами снежный покров, он с облегчением выпустил парящую струю. Две важенки тут же подбежали и стали, тыкаясь волосатыми носами, жадно хватать пожелтевшие комочки. Только тут Корней сообразил, чего ради они сопровождали его. Как же он мог забыть! Ведь в юности сам много раз в стойбище деда подманивал оленей комком снега, политым солоноватой мочой, чтобы запрячь их.
Ближе к вечеру загудела пурга. При сильных порывах казалось, что чум вот-вот оторвёт от земли, но хрупкое с виду жилище лишь подрагивало, хотя порывы ветра бывали столь сильны, что забрасывали через верхнее отверстие снег и загоняли дым обратно в чум.
Спасаясь от него, все забрались в меховой полог – самое важное и оберегаемое место в чуме. По сути, это большой многоместный спальный мешок, натянутый на каркас прямоугольной формы метра два в ширину, три в длину и полтора в высоту. Прежде чем залезать в него, следует тщательно стряхнуть с одежды снег. Он для полога беда – воздух в нём и без того влажный от дыхания людей.
Полог – единственное место в чуме, где всегда тепло. (В сильные морозы в нём не только спят, но и едят.) Внутри, конечно, тесновато и потолок низкий – не встанешь, зато можно раздеться до нижнего белья.
Освещается он светильником – каменной плошкой, заполненной жиром. Роль фитиля исполняет прядка из плотно скрученного мха, горящая тусклым, но ровным пламенем. Женщины так искусно заправляют их, что они совершенно не чадят и дают на удивление приличный жар.
Правда, из-за малого объёма и отсутствия вентиляции в душной, спёртой атмосфере полога через пару часов становится тяжело дышать и начинает кисло пахнуть повлажневшими шкурами. Масляный светильник к утру уже едва теплится. Ещё одно неудобство – оленья шерсть лезет и прилипает к лицу и рукам.
Корнею в детстве приходилось спать в пологе у деда в стойбище, но тогда он не замечал всех этих неудобств. Сейчас же ощущал не только нехватку кислорода, но и высокую влажность. Однако в мороз не до капризов – в самом чуме, как только прогорают дрова, становится так же холодно, как и снаружи, разве что ветер не гуляет.
[1] Ровдуга – замша из продымлённой оленьей шкуры. Длительное дымление хорошо дубит кожу. После этого шкура не коробится и не требует длительной выделки.
[2] Учуг – верховой северный олень.