Десятилетняя война за Дунаем. БЕГСТВО БЕЗ ДОБЫЧИ

Целый год прошел, как злые люди увезли Захарку в Алатырь. Что с ним стало, даже демоны не знали о том. Так управитель знал, как, наверное, и дворовые, что Захарку в Алатырь увезли.

Старая вражда не давала, ЗАПРЕЩАЛА все им сказать.

Чеберчинские мужики, ездившие в Алатырь на базар, ходили в воеводскую канцелярию, толкались у тюремных ворот, вынюхивая у караульных, не знают ли они что-нибудь о сем деле, но все без толку.

Непрерывная сутолока жизни утянула Захарку.

Возможно и от ожидания Аленка превратилась в «готовое на сруб дерево». Чебертинцы в нужде не оставляли, за что спасибо им, – и хлебушка принесут, и «телочкин подарок» или яичко сынишке. Когда ты не в одиночестве, хорошо, конечно. «Человек одинокий» хоть и одинок, а все равно «куковать» на чужом добре век не станешь.

Против природы пошла Аленка: ночами не спала; не мирилась с неизбежным; думала, надеялась.

Эта методика привела к решению оставить сына под присмотром добрых людей, а самой идти в Москву, к графине.

Какая-то биологическая привязанность возникла у них с матушкой-графиней, которая в прошлый раз не дала ее в обиду, «прикрыла».

А сейчас и химическая необходимость будет помочь. Матушка-графиня не знала Захарку лишь до того, пока он в денщики к мужу ее не попал. Захарка не только худых поступков не совершал, но верным рабом был, и потому не может матушка не помочь вызволить его из беды.

Тем более все что и было виновного у Захарки перед управителем, так это отвезти к графу челобитную от мужиков. Ведь то дело «мира». Он отказывался, но его промили, уговаривали: не мог он не согласиться! Все свои думы выложила Аленка Седому Митричу, тот подумал и рассудил. И верно ведь, кажись, надумала. Барыня их, графиня-то, человек добрый, как все говорят. До нее вплоть добираться надо за помощью и надеяться на «авось». Только до Москвы далеко, ехать не на чем.

Чудом обозы можно было встретить тогда. А управитель с «транспортом» не дозволит, конечно. С другой стороны, почти все общество тогда и пешком неплохо ходило.

Как сказал Митрич, «далеко пешком».

Ничего, официальный маршрут ей известен. Где и мифический обоз, может быть, повстречается: на подводе легче и быстрее доберется. По свету людей «родных» всегда отыскать ведь можно. Седой Митрич, вздохнув, согласился, знавший по опыту что и как можно получать, полагаясь на доброту людей.

Но коль надумала, НАДО, значит, собираться, следовать «через тернии к звездам» смело. Мальчонку он согласился к себе взять.

Доллары, правда, он не зарабатывал, да ничего, не обидит. Да и никто не знал еще тогда про доллары эти, а значит и беспокоиться не надо.

Вот и шагала Аленка, не зная про доллары, в сторону Саранска уже на следующий день. Не нужен доллар, чтобы в церковь сходит. Божьей матери тоже доллар не нужен, чтобы ей помолиться там. Доллар никогда Божьей «матери» не был нужен.

Все бедные люди в-первую очередь заступиться божью матерь просили. Об этом Аленке и покойная матушка говорила!

Да беда и саму ее к тому привела. А божья матерь дала ей такого хорошего мужа как Захарка. И не имела бы она такого хорошего сыночка, что у Седого Митрича остался. А вот дала все это заступница великая. В единственном и была «навертка» на такое счастье: есть у них икона с ее ликом.

А ведь то была единственная икона в доме. Матушка покойная говорила, что икона осталась от дедушки, а самому дедушке уж неизвестно, как досталась.

Перед ликом Божьей Матери и матушка крестилась, и дедушка, и бабушка – весь род. За сим было логично: креститься ей и учить этому своего ребенка. Это делалось и утром, и вечером, и в обед, когда за стол садились.

Ничего не делала она, не перекрестившись и не упомянув в мыслях святой заступницы.

В церкви Аленка молилась, доставая лбом пол, благо он был тут чистым, что и можно задержаться было и постараться: Брежнева старательно читала молитву, не пропуская святых слов. И к словам тем она прибавляла еще и свои, к ней обращенные, к заступнице всевышней. Она просила божью матерь уберечь от зла Захарку, ее дорогого мужа, а еще просила, чтобы защитила от дурного глаза и всего плохого ее сына Петрушу, ведь ему пожить вне дома придется, а еще, чтобы ей самой дала сил до Москвы добраться. Это было ей дано: от Саранска она километров десять шла очень легко.

Но все же ей была нужна партийная ходка, с перерывами, с отдыхом, с отрезками пути. Ну как тут не устать, тем более если она давно ничего не ела? Был хлеб, но это пропитание уже закончилось. И вообще, у нее же был целый рубль, и она хотела купить хлеба в Саранске, но почему так не сделала, зачем решила оставить деньги до Москвы?

Это была предосторожность. А хлеб можно и у людей, которым не параллельно, что кто-то голоден, попросить. Люди подают же милостыню; она сама ее подавала, когда могла, а теперь вот и ее очередь настала просить. Все что ей надо, так это маленький кусочек хлебца или «чего пожевать» и водички немножко, чтоб запить. Стараясь попадать в теневые места, она добралась до ближайшей деревни, зашла в крайнюю избу.

Хозяева дома, но как они встретят ее?

Женщина лежала на койке с глубоко впавшими глазами, да и по виду она была больная! Сухонький мужичок с давно не глаженной и не стриженной бородой сидел за столом и темными потрескавшимися пальцами ломал разложенные бурые полоски коры и аккуратно ссыпал крошки в ступу. Чтобы попросить милостыню, Аленка помолилась на висевшую в углу икону.

— Так мы сами менее матушки с голоду помираем? Как будто и в другом доме не так? Легализируем скоро здесь голод, не то что у вас, в Чеберчине. В Чеберчине перебиваются, но, главное, с голода не пухнут, не то что тут. Ну, страшен дом?

Товарищи, помогите.

— Главное истощилось, — поняла, наконец, она, — и нету сил больше передвигаться!  

— Говорят, в столицах какие-то доллары завелись, а нам бы клюку только, чтоб от старости не упасть. Где, куда податься?

— Где видать? У нас такого нет, бабушка.

— Не расслышала я, откуда ты, дочка. Вы расскажите о себе. Покойный дух мне попортите. Не такой уж и маленький грех это. И в Москву-то тебе идти. Недаром ходоки туда жаловались: «Если пойдешь, никаких сил не хватит дойти. Другого слова нет».

— И жалко ведь тебя, бедную.

Непонимающие, где взять хотя бы один кусочек хлеба, заохали.

— Под откос валит. Дадут помереть. Под весну хоронили. Сходи к старухе, что под большим дубом живет, может у нее вымолишь чего.

Там важная как генерал бабушка вынесла через некоторое время маленький узелочек. В узелочке оказалось что-то зеленоватое, и нет в нем легкости, будто дикий камень, какие в лесах мхом обрастают. Дадут это. Ты не гляди, что зеленый, но в нем и «мучка есть», как сказала старуха, засовывая в руки Аленке узелок. У него и вкус хороший: нет в хлебе коры совсем. Как будто сушеной травкой отдает. И пить не захочется с травкой-то. Последнее кушанье отдала ослабевшей.

И старуха, повернувшись к солнцу, стала истово креститься, будто не она подала милостыню, а вон тот дядька Егор из крайней избы дал ей кусок хлеба. А у Аленки промелькнул расчет добраться теперь до Москвы где-то за 3 недели. Но раз столько времени ушло на дорогу сюда, то и шести недель не хватит. Хотя сколько тягостей она еще испытает в пути!

Зато так обрадовалась Алена, когда однажды, взойдя на пригорок, увидела купола церквей в великом множестве. Главное, дойти бы теперь. Присела на самое сухое место, чтобы отойти малость, а сама все смотрела и смотрела на освещенные солнцем купола, на скопище домов, потонувших в синеватой дымке, на поблекшую от желтизны зелень спускающегося к городу пролеска. Пока шла, ни разу не задумалась, что кончается лето. Лес все так же шумел грозно, а ведь и он вместе с травой жухнуть стал. Но под осень еще, что хорошо, тепло держалось.

Без тепла и святой Григорий не помог бы дойти. А сейчас против воли поднялась Аленка, стряхнула с себя приставшие травинки и пошла дальше. Пройдя с километр, увидела перед собой будку в полоску, от которой свисала поперек дороги такая же полосатая жердь, привязанная в своем конце к столбику. Точно путь тут всем преграждают. Поэтому не попрешь.

Грозный гейдар услышала Аленка, окрик, чтобы повернула назад. У будки стояли с ружьями два солдата. Опасно кричат. Но что-то она не знает. А, про чуму говорят. Как болезнь, вроде, моровая. Надо, значит, вертаться назад. Но если назад, то она не увидит свою графиню.

Солдат по имени Эдуард вроде бы как был тронут при виде крестящейся Аленки, обещающей, что до ночи вернется назад. Он усмехнулся. Права прохода тут никому не дано. А вот им дано право, если необходимо будет, даже стрелять в непослушных. Аленка с грустью поняла, что никакая тут рыночная перепалка не поможет и ни к месту. Она оглянулась назад. Никому так не везло, как ей, остановленной прямо «на финишной прямой».

Шла, шла, надеялась, и тут какие-то Александр и Эдуард, если она правильно расслышала, разом уничтожили все усилия. С Эдуардом, может, и можно было бы договориться, но вот с этим Александром и говорить напрасно, злой он какой-то, даже ружьем ей грозил: еще шаг, мол, пулять буду. О, боги, да пусть хоть западные, помогите бедной, научите, как быть. И, размышляя так, не ожидала даже, что вдруг всколыхнут дорожную пыль двое человек, направлявшиеся в сторону Москвы.

— Главное нужно помнить всегда, — учил чему-то старый и рыжий молодого, — не пропадешь. Наш род всегда так и делал!

— Кто «род», тот «тот», так ведь? Прошу остановиться. Солдаты.