6-ЛЕТНЯЯ ВОЙНА НА ДУНАЕ. ПРОДОЛЖЕНИЕ...

Начальники в Алатыре пробыли лишь сутки. Но и в это время полонили сердца людей. В их приказах было открыть для голодающих горожан и окрестных крестьян соляные и хлебные амбары. Но то были пограничные довольства, а вот пожелавшим записаться в их войско, кроме хлеба, давали еще вещи, оружие. Более чем для двухсот человек это оказалось достаточным условием. 24 июля зазвенели колокола Алатыря, провожая Пугачева, который оставил здесь небольшой гарнизон под командованием прапорщика местной инвалидной команды, добровольно принесшего ему присягу, а сам двинулся не в сторону Москвы, чего ожидали многие, а по направлению к Ардатову. Под разговоры с народом о своих намерениях взять первопрестольный град Пугачев строил иные планы, а на недоумение приближенных к нему говорил неизменное "государю виднее!"...

Спавший его задор был объясним. Из Москвы выдвинулись регулярные войска, уже нанесшие ему чувствительные поражения. "Что я противопоставлю?" - мучительно, но справедливо думал он. Одна дерзость осталась, которая без армии беспомощна. 

Армия генерала уже не столь многочисленна...

Федор Чумаков хоть и начальник артиллерии по должности, но пушек у него не было. Все пушки пришлось бросить на левом берегу Волги после сражения с Михельсоном. Собрав оставшихся с полтысячи человек под свою руку, ушел на другой берег. Перестройка ему сейчас нужна, а не Москва. Впрочем, можно еще поднять на ноги правобережье Волги, а для этого нужно не дать людям потерять веру в начатое великое дело. Хорошо бы, конечно, поздравив с правильным решением, взять под свою руку и часть царских регулярных войск, прежде переманив их. Феликс уже отправлен для этого, но вряд ли что выгорит...

В это совсем не верилось. Впрочем, около народа он, Пугачев, говорил, что регулярные войска перейдут к нему непременно, что ему будет служить сам фельдмаршал Румянцев. 

Но Пугачев говорил это просто так: нужно было поддержать общий дух. Чтобы сделать ложь не греховной, нужно облечь ее в ореол святости...

Не говорить же всем, что дело его швах, что с войсками вместе Екатерина посылает лучших своих генералов, что не о взятии Москвы надо думать, а о том, как бы не угодить тем генералам в лапы. Кроме мимолетной задержки, поэтому, Пугачев использовать Ардатов не стал. Однако отдохнул и с новыми силами двинулся на Саранск. (В списки городов от Ардатова до Саранска, где останавливалось войско, за 2 дня не внесен ни один.)

Когда все вместе прошли 120 верст, а впереди показались купола церквей уездного города, была дана команда «развернуть палатки да стать лагерем». Однако обратился к начальнику артиллерии Федору, чтобы тот слетал в город. В задачу входило узнать о наличии войск: Секретариат пусть встречает.

Чумаков взял с собой несколько верховых, в том числе и Захарку, уже бывавшего в этой местности, поэтому хорошо знавшего дорогу. Захарке еще в Алатыре дали выносливого мерина по кличке Мэр, дали саблю и ружье, и теперь он ничем не отличался от старослужителей Пугачева, разве что одеждой. Не контр-адмирал, чтобы одеждой его трафить. Это подождет. Впрочем, приказав себе потерпеть, он обратил на себя внимание еще не утраченной солдатской выправкой. Захарка, что твой командующий, держался в седле легко и красиво. Да с такой выправкой только на парадах красоваться. И еще больше уверенности появилось, когда отряд въехал в Саранск, не встретив никакого сопротивления. Связь безопасна. Он увидел только испуганных баб и стариков, выглядывавших из приоткрытых ворот и дверей, не решивших еще, в какие отношения вступать с бунтовщиками.

О том, где живет секретарь, Чумаков спросил Захарку. Тот ответил ему взмахом рукой по направлению отряда. Показался кирпичный побеленный дом, в котором располагалась воеводская канцелярия, а теперь здесь должен был расположиться Пугачев, так как это строение выделялось среди всех своими размерами и добротностью. Молодой, крепкий, богатый дом. Кипучая кровь ударила в голову, глядя на крепкие ворота, железом окованные. Он, Захарка, а с ними еще несколько пугачевцев спешились и стали стучать в ворота. Неужели никого нет тут?

Будто бы в ответ на недоуменные взгляды эту догадку подтвердила проходившая мимо женщина с грудным ребенком. Получив известие об их приближении, ушли, уехали. Последнее поставило в ступор не меньше, чем когда обнаружилось, что в канцелярии никого нет, – им нужно было здешнее начальство. Но местный воевода Гуренко, конечно, и не думал оповещать никого, куда он направляется. Может, на тот берег, а может и в леса уехали. Весь авторитет города вместе с воеводой. Гуренко при этом подвод двадцать снарядил. Кравчук, поп местный, тоже с ними. Никто, похоже, не остался.

Но нет, архимандрита Гуренко не взял, так как тот пожелал остаться. Это ответил другой горожанин, который тоже подошел, осмелев. Много оказалось вопросов у народа, а особенно хотел он знать, далеко ли император и относительно верности слухов о его доброте к черному люду, о том, что он жалует его землей и вольностями. Кто он вообще, император ли Петр Федорович или самозванец, разбойный казак Емелька Пугачев? Командующий за дерзость такую замахнулся на спрашивающего купчишку плетью, но тот успел отскочить в сторону.

Генерал испугал его, заставил лепетать о вере своей им. И, не получив плетью, отодвинулся, а на свободное место вышли двое дюжих мужиков, которые держали под руки уже немолодого человека с чисто выбритым лицом, одетого по-барски. Решили, видимо, сразу выслужиться и привели секретаря воеводства. Пока шум да суета, тот решил в монастыре укрыться. Грозно посмотрел на секретаря Чумаков, выпытывать стал, как зовут…

В миру его имя было Андрей Метальников. Одновременно и имя воеводы назвал. С его же местонахождением ознакомлен не был.    

Но были же и другие важные люди, как тот же архимандрит, например. Но и про него секретарь, со страхом глядя мимо, ничего не мог сказать. Однако, кого-то стволы оружия вводили в ступор, а кому-то развязывали языки, как одному из монахов, который сказал, что батюшка их поклоны господу-богу бьет. Чумаков строго взглянул на покрытые рясами тела, ведь не их спрашивали, но тут же смягчился, достал из сумы свиток и протянул его секретарю воеводства.

А секретарь с торопливой угодливостью развернул губами, поднес к глазам и беззвучно зашевелил губами, на что Чумаков отреагировал так:

«Обращение ко всем во весь голос делай, а не про себя читай…»

В предвидении чего-то необычного, их касающегося, все придвинулись, загалдели, потом толпа смолкла и стал слышен только один еще испуганный голос секретаря воеводства:

«Соотечественники, по указу его императорского величества и по назначению от государственной военной коллегии решено послать и да посылается постановление того, что как его императорское величество со своею победоносною армиею шествовать изволит через означенный город Саранск, велено выделить двенадцать лучших пар лошадей под его артиллериею, а также овса для коней и корма всякого, и другого фуража, а для следовавшего за ним казачьего войска хлебного и съестного припаса, дабы впоследствии им недостатка не было! В исполнение же сего шествию его величества с армиею учинить достойное встретение с надлежащею церемониею. Над всем остальным да слово народу будет от господина Чумакова. Начатая бумага объявлена должна быть… архимандриту и всем чинам… Власть накажет по всей строгости монаршего правосудия за противность и непокорность государю своему всех виновных. И да не насаждается никакая противность выезду и въезду отрядов в город по дороге Казанской, как тако же и другим дорогам…»

Визг облегчения встретил вернувшихся разведчиков в пугачевском лагере. Раз танки в городе отсутствуют, значит все обойдется хорошо. Также Пугачев выслушал рапорт предводителя отряда отдельно и лично. Теперь он снова поверил в свою звезду. Толпы пусть встречают завтра, а ночевать они будут в лагере. Но многие и не ложились этой ночью. Что будет утром? Где чудо? Толпу заворожили облака: светает. Кто-то отошел на придорожный луг, покрытый ночной росой: тонкие слабые облака не смогли сдержать всходящее солнце, острые лучи которого пронизали их и бросали на луг свои солнечные пятна. А не то же будет и с сизым туманом, что в низине долины через часик-другой? Многие обещали пригожий день. Помои бы в такой день убирать, подумал Захарка, а вслед за этим мысли просто оккупировали его голову:

«Постановление же себе дал не вспоминать о доме, а вот, опять вспомнил…

Боже. Всем дням принадлежат воспоминания эти… о доме. Не в силах я заставить себя забыть о жене, о сыне, о родном Чеберчине, о полоске земли своей, по которой истосковались руки…»

Нет, не мог он не думать о сем, хотя Чумаков, начальник его, и затребовал у него клятву, чтобы не помнил больше ни о чем, как о том, что нужно творить на земле дела огромные, как о службе государю своему только, а остальное все забыл, на прошлое плюнул. А в глубине лагеря люди гремят в свои барабаны. Никто уже не отдыхает, повстанцы свертывают палатки, укладывают их на телеги, ловят на лугу стреноженных лошадей. А где Пугачев, куда девался, неужели не стал ждать и уехал вперед с войском своим, почему? Никто не знал, а повстанцы очень скоро стояли уже на пригорке холма и любовались сверху Саранском. Как будто приказано здесь городки на один манер строить. Командиры любовались на скопище церквей. Связь деревянных домишек, начинавших тянуться от реки, прикрывавшей город с востока, к центру, с кирпичными. Зажатые заборами строения на пригорке и в низине, между которыми, в овражке, текла в кустарниках речушка. С противоположной стороны из города можно было попасть прямо в густые леса. И вдруг их осмотр прервал колокольный звон соборного колокола, который сменили удары других колоколов, и вскоре малиновый перезвон разнесся, встречая повстанцев.

Сквозь утренний туман горожане заметили появление пугачевцев и отдавали им свои почести, а местный летописец начал записывать:

«…Войско. Впереди отряд Чумакова, дабы приостановить хлынутый люд, за ним сам Пугачев со свитою, а позади же прочие казачьи войска… Проведение шествия было праздничным, ибо сопровождал его звон колоколов неумолчный. В том есть шествие победителей… Решительно за мостом через реку повстанцев ждала толпа огромная – монахи, простонародье…»

На руках иконы, хоругви. Люди дождались Пугачева, который был важен, достоин монарха и слез с коня, подошел к старцу в блестящей ризе, в котором угадал архимандрита. Где крест? Он просто убит подобной встречей, крест поцеловал, хлеб-соль, который держали подле священнослужителя седобородые мужики на вышитых полотенцах, вкусил. Появляются певчие молитв. Горбачев, приближенный, принял хлеб-соль от Пугачева, который без посторонней помощи снова взобрался на коня и объявил, что будет принимать присягу от горожан в соборе. «Захарка! Чумаков!» — позвал вожак своих служителей и, оглядев их, велел первому езжать купить себе шаровары, ибо стыдно было в таких портах при нем ходить. Люди шли как раз со стороны базарной площади, которая находилась за рекой, в низине. Захарка, когда Пугачева и Чумакова он не знал еще и в помине, ездил сюда овчины продавать. Верните народ на площадь!

«…Пустой. Установить базар горожанам некогда совершенно…»