Горький вкус детства-3
30 октября — День памяти жертв политических репрессий
Как известно из истории, состоявшийся в 1927 году очередной съезд ВКП(б) поставил задачу коллективизации всего сельского хозяйства в СССР и перевода его на социалистический путь развития. К этому времени с подачи высшего партийного руководства страны все более-менее зажиточные крестьяне в СССР стали неизменно именоваться «кулаками». Кулачество в СССР расценивалось как враждебная трудовому народу сила. Усилился налоговый гнет на все сельское население, а кулакам, кроме того, повсеместно вменялось так называемое «твердое задание» по выплате дополнительных объемов налогов натуральными продуктами или же их денежным эквивалентом. А за недоимки по налогам власть стала отбирать у крестьян запасы зерна, домашний скот и сельхозинвентарь.
Бежать!..
В самом конце своей, долгой и весьма насыщенной разными событиями жизни мне совершенно ясно, что сталинская «коллективизация» и напрямую связанное с нею «раскулачивание», явились для простого русского народа настоящей этнической и социальной катастрофой. По существу, на рубеже 20-30-х годов, партия большевиков: РКП-ВКП(б) организовала насильственное переселение огромных групп народа на необжитые, не приспособленные для жизни места. Этот кровавый и трагический для многих тысяч семей процесс, отличался от предыдущих большевистских «чисток» и кампаний еще и тем, что людей высылали целыми семьями, не особенно церемонясь. При этом исполнители воли партии большевиков ревниво следили, чтобы никто из детей «кулаков» не отбился бы в сторону, избежав тем самым наказания за отца, лишенного всех прав и имущества. По выражению писателя-эмигранта А.И. Солженицына, «раздувание и раскрутка хлесткого термина «кулак» шли в СССР неудержимо, и к началу 1930-х годов в советской деревне так именовали уже всех крепких хозяев: крепких в хозяйстве, крепких в труде, крепких в своих убеждениях»…
Жизнь с клеймом «ссыльнопоселенца», или как нас презрительно именовали многие местные жители Томской области — «сибулонца» — действительно была нелегкой. Постоянно нам приходилось прибегать к различным ухищрениям, чтобы свести концы с концами и выжить. Так, мой родной брат Василий добывал хлеб насущный следующим образом. Он с детства рос смышленым малым и мог починить простейшие бытовые механизмы, которые имелись у населения: часы, утюги, керосиновые лампы-керогазы и прочую бытовую утварь. При этом он «вращался» среди разных людей, многое слышал и видел. А однажды в разговоре с мамой он рассказал ей, о том, что сам слышал от вполне осведомленного человека-коменданта нашего участка, о том, что на соседних участках леспромхоза имеются случаи побегов ссыльнопоселенцев на волю. Василий рассказал маме о разговоре, который ему удалось подслушать, когда он занимался ремонтом неисправного керогаза на дому начальника комендатуры УНКВД. В приватном разговоре со своей женой комендант утверждал, что: «… у местной комендатуры нет достаточных технических средств для розыска и поимки убежавших из ссылки. Поэтому подобная “пропажа” чаще всего списывается на разного дикого зверя — медведей, волков, которых и вправду было в тех местах великое множество». Вероятно, администрация рассуждала примерно так: задрал дикий зверь в тайге ссыльнопоселенца, ну и Бог (черт) с ним, весной по реке новых раскулаченных привезут. Кстати, среди ссыльных постоянно ходили разговоры о побегах на волю. В одном из писем, старшая сестра мамы также написала, что на нашу Родину, в Монок, мало-помалу стали возвращаться некоторые ее жители, которых ранее, так же. как и всю нашу семью, выслали из села. У нас тут же возникла спонтанная идея — бежать из ссылки и вернуться домой, на свою малую Родину.
«Первопроходцем» в этом опасном деле стал мой родной брат Василий, который «ушел в побег» ранней весной 1933 года. Он чуть было не погиб по дороге на волю, провалившись в полынью реки. Это произошло буквально рядом с домом, когда брат стал переходить реку Абакан по тонкому льду. Однако воля к свободе у брата оказалась сильней смерти! Затем из опостылевшей ссылки убежали и мы с мамой. Незадолго перед этим мама скопила немного муки. Она пекла хлеб и сушила сухари, а также раздобыла где-то на стороне немного сушеного маральего мяса. Эти запасы стали нам хорошим подспорьем в начале нашего пути из неволи.
Собираясь бежать из ссылки, мы хорошо понимали, что без документов и денег предстояло преодолеть многие сотни километров незнакомой местности. Сначала мы с мамой шли пешком по тайге, затем пошли вдоль железнодорожных путей, которые и вывели нас на станцию, где с помощью какого-то доброго человека нам удалось купить билеты и сесть на поезд. Постоянно приходилось прятаться от милиции и комендантского надзора на станциях. А тут возникла еще одна проблема, которую решить мы были не в силах. Оказалось, что всей нашей наличности не хватало на то, чтобы купить два билета до ст. Абакан. Я видел, в каком смятении мама отошла от билетной кассы: бледная, растерянная, руки у нее трясутся. Молча села рядом со мной на скамейку и закрыв лицо руками, тихо всхлипывала. Я сидел рядом с нею и не до конца понимал, что же произошло и как выйти из сложившейся ситуации?
Вдруг к нам подошел мужчина средних лет, который и оказался свидетелем диалога мамы с кассиром. Обратившись к маме, он сказал: «Успокойтесь, у вас не хватает денег на два билета? А вы сделайте так: один возьмите до Абакана, а другой — до станции, что поближе». Спросил, сколько есть денег у мамы, тут же подошел к справочному окну и все разузнал. Подойдя к маме, он шепотом сказал следующие слова: «Женщина, а второй билет вы купите до станции Сон. У вас останется еще рубль с копейками. Впрочем, будет безопаснее, если второй билет вам куплю я сам. Мама замешкалась с ответом. Но мужчина тут же успокоил: «Не бойтесь, мне ваши деньги не нужны». Так и сделали. Мама купила себе билет до Абакана, а мужчина приобрел второй билет для меня — до станции Сон. Перед посадкой он же и посоветовал: «При посадке в вагон делайте вид, что вы незнакомы друг с другом. Тогда у проводника не будет никаких подозрений. А после станции Сон, мальчика, в случае проверки билетов, можно спрятать под лавку…» Мы все так и сделали, как посоветовал нам этот добрый человек, имя которого так и осталось мне неизвестным. К счастью, контроля в поезде в этот раз не было, и мы благополучно доехали до конечного пункта Ачинско— Минусинской железной дороги — станции Абакан…
Возвращение
Однако в самом Абакане нас ждало еще одно испытание. Паром, на котором можно было переправиться на правую сторону реки, из-за весеннего половодья временно не работал. Поэтому пассажиров переправляли через разлившуюся весной реку на лодке. Народу на берегу скопилось порядочно. Порядок на переправе обеспечивал один-единственный милиционер. Дядька был очень внушительного вида, с пышными усами, в красивой белой гимнастерке, подпоясанной кожаным ремнем. Он с серьезным видом подходил то к одному, то к другому человеку и требовал предъявить документы. При этом еще и подробно расспрашивал, кто и куда следует. При виде советского милиционера у меня, девятилетнего ребенка, сердце ушло в пятки. Похоже, что и мама изрядно тогда перетрусила, но виду мне не показывала. Находясь на берегу долгое время, пока подошла наша очередь в лодке, мы боялись, что вдруг вот сейчас представитель закона подойдет к нам и спросит: кто такие? Откуда и куда следуете? Однако, слава Богу, тогда все обошлось. И вот наконец-то, мы на родном берегу. Следующие два дня мы шли по уже ранее хоженой нами дороге. Не без трудностей, но нам удалось затемно добраться домой. Переночевав одну ночь в доме родной тетки в Моноке, мы были вынуждены уже на следующую ночь тайком через тайгу уйти в соседнее с Большим Моноком село Арбаты Таштыпского района.
Здесь нас временно приютили дальние родственники мамы, которая была отсюда родом. Сама она во время побега из ссылки простудилась, тяжело заболела и буквально через несколько дней после нашего возвращения умерла. Так я остался совсем один. Родственники сообщили об этом в письме одной из моих старших сестер. Мария к тому времени была уже взрослой молодой женщиной и была замужем за военфельдшером из пограничной комендатуры. Она и забрала меня в свою семью. Напомню, что до 1944 года государственная граница с ТНР-Танну-Тувой проходила по отрогам Саянских гор, где по различным горным хребтам и урочищам были расположены отдельные советские пограничные заставы. Помню, что они располагались в пос. Абаза Таштыпского района и в селах Ермаковском и Верхне-Усинском Красноярского края, где тогда находились комендатуры этого пограничного отряда.
Так волею судьбы я попал в новую семью — старшей сестры, которая приняла меня, как родного. Я вновь пошел учиться в школу. В июне 1941 года сдал все экзамены и получил аттестат зрелости. Здесь уместно будет сказать о том, что дала мне моя школа? Вот что я могу сказать совершенно откровенно и искренне. Несмотря на все передряги судьбы, случившиеся со мной в довоенные годы, именно школа подготовила меня к дальнейшей жизни. Вся система обучения и школьного советского воспитания, присущий ей порядок организации ученического коллектива, сама атмосфера в этом коллективе, личный пример сельских учителей, их человечность и порядочность, все это незримо и навсегда вошло и в мою жизнь, и в мое сознание. Именно школа способствовала воспитанию и формированию тех нравственных поведенческих качеств, которые помогли мне быть стойким в преодолении тягот и трудностей войны. В юношеском возрасте я мечтал стать морским офицером и серьезно готовился к этому. Но, как оказалось, моим планам было не суждено сбыться — 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война, которая вновь круто изменила судьбу многих и многих миллионов моих сверстников…».
Воспоминания И.А. Байкалова
записал Сергей БАЙКАЛОВ