Кровавый двигатель прогресса: наследие Второй мировой и вызовы современности
В российской истории Вторая мировая война (1939–1945) – это не более чем международный контекст, на фоне которого разворачивалась схватка с германским нацизмом – самым опасным врагом нашей страны со времен монгольского нашествия в XIII веке. Но если 750 лет назад результатом стало поражение и долгое восстановление сил, то Великая Отечественная война (1941–1945) зафиксировала место России в высшей лиге мировой политики. И тем самым определила угол зрения России на происходящее на международной арене. Сейчас положение России намного более устойчиво, чем когда бы то ни было раньше. Но это не значит, что она свободна от влияния процессов, разворачивающихся за ее границами.
[embed]https://profile.ru/society/istoki-povedeniya-kak-formirovala...[/embed]
Для мира Вторая мировая остается пока не только самой кровопролитной, но и наиболее конструктивной по своим последствиям войной в истории. По ее итогам возникло то международное устройство, в котором мы продолжаем жить и сейчас. Оно воплощено в системе ООН и суверенном равенстве государств. Однако устройство само по себе – вещь достаточно абстрактная, хотя именно его наиболее активно обсуждают в политических и научных дебатах. Намного более конкретны фундаментальные изменения, лежащие в его основе. В этом смысле мы и сегодня имеем дело с результатами Второй мировой: необходимо их закрепить и адаптировать к вызовам, с которыми в XXI веке сталкиваются все страны мира.
Главный итог Второй мировой – она завершила пятивековой период истории, когда международный порядок определяли войны внутри достаточно узкого сообщества государств – Европы, а затем Запада. А поскольку мир как политическая целостность сложился именно в течение последних столетий, то иного способа установить универсальные правила игры мировая политика не знала вообще никогда. Просто потому, что ее самой не существовало. Именно Запад в процессе своей завоевательной деятельности создал тот единый мир, в котором мы живем. Его структура определялась во время конфликтов, протекавших внутри Запада. Россия в рамках этого процесса занимала особое положение: она не была частью Запада, никогда не позволяла даже на короткое время установить над собой контроль, но при этом могла влиять на исход противоборства внутри Запада.
[caption id="attachment_1856124" align="aligncenter" width="1200"] Битва при Нёрдлингене в 1634 году, одно из ключевых сражений Тридцатилетней войны[/caption]
Международный порядок суверенных государств, вступающих в правовые отношения друг с другом, стал результатом Тридцатилетней войны (1618–1648), в которой участвовали только европейские народы. Принцип взаимного признания легитимности существующего внутреннего устройства как основа для устойчивых отношений между государствами – это результат наполеоновских войн и Венского конгресса (1813–1815). Да и сама Вторая мировая возникла как часть этой традиции – конфликта внутри Запада. Более того, она изначально была продолжением Первой мировой войны (1914–1918), и некоторые историки даже считают оба противоборства составляющими «второй тридцатилетней войны» в Европе. Созданные после окончания Второй мировой институты и правила стали продуктом западной политической философии и практики – в них сложно найти что-то, связанное с исламской, китайской, индийской или российской концепциями справедливости.
Так что в какой-то степени конфликт внутри Запада служил на протяжении столетий двигателем прогресса в том, что касается международного устройства и его правовой упорядоченности. Международное право было продолжением правовых систем стран, создающих текущий порядок. Поэтому именно принадлежность стран Запада к одной политической цивилизации давала им возможность заканчивать конфликты, фиксируя распределение сил в рамках общего понимания легитимности всей системы.
Однако, поскольку после завершения Второй мировой Западная Европа оказалась под контролем США, конфликт внутри Запада стал невозможным. То, что это является проблемой, вполне осознается и, помимо тактических соображений баланса сил, лежит в основе многочисленных попыток представить Европу самостоятельным участником международной жизни. Пока это у нее не особо получается, и весьма вероятно, что не получится вообще. Таким образом, вопрос о том, какой конфликт станет новым двигателем мировой политики в XXI веке, остается открытым.
Да и непонятно, может ли в условиях масштабного ядерного сдерживания и такого многообразного мира вооруженный конфликт стать локомотивом изменений. Сейчас многие наблюдатели считают, что судьба мирового устройства решится в ходе противостояния «большой двойки» Китая и США, а Россия будет балансировать обе державы и играть роль альтернативы для тех стран, что не захотят находиться в полной зависимости от одного из лидеров. Однако Китай, Америка и Россия – это государства с разными политическими культурами и пониманием того, что такое мировое устройство. Поэтому их соперничество не сможет создать некий универсальный порядок, в который могли бы встроиться остальные. С осознанием этого связаны текущие размышления о предстоящем разделении мира на самоуправляемые макрорегионы. Иными словами, вероятность возникновения новых универсальных «правил игры» сейчас очень невелика. А это значит, что нужно сохранять старые, зафиксированные в системе ООН и международном праве, хотя они выглядят неэффективными.
Основной вклад России (СССР) в международное устройство, возникшее после Второй мировой, заключается в том, что ее выход на позиции глобальной сверхдержавы заставил наиболее развитые страны мира впервые в истории поделиться с незападными государствами доступом к механизмам международного управления. На этой основе возникла политическая инфраструктура компромисса между наиболее могущественными державами и всеми остальными. Речь про те самые многочисленные международные организации (включая ООН) и правовые нормы.
[embed]https://profile.ru/society/pochemu-pobeda-v-velikoj-otechest...[/embed]
Этот компромисс не назовешь совершенным, и он не решает проблему несправедливости – уравнять государства в их силовых возможностях нельзя, поскольку они определяются ресурсами и другими геополитическими факторами. Но он наиболее близок к идеалу по сравнению со всеми предыдущими формами международного устройства. Спору нет, ни одно из развивающихся государств не получило возможности выстраивать свою стратегию на основе даже если не равноправия, то как минимум полной защищенности. Но внешнее посягательство на эти атрибуты суверенитета теперь уже не правило, а исключение. Поэтому вполне вероятно, что переживания по поводу кризиса институтов и права – это живая реакция на актуальные события, связанная с завышенными ожиданиями, а не с объективным завершением всего эксперимента.
Возвышение в конце XX – начале XXI века Китая еще основательнее закрепило итоги Второй мировой войны и сделало невозможным возвращение силовой монополии узкой группы государств. Сейчас на подходе к высшей лиге Индия и еще целый ряд крупных стран Глобального Юга. Хотя их влияние ограничивается не только их реальными силовыми возможностями, но и отсутствием в списке держав-победительниц во Второй мировой. В этом смысле итоги войны, наряду с фактором ядерного оружия, становятся ограничителем дальнейшей демократизации мировой политики: современные международные институты – это компромисс между Западом и остальным миром, но не внутри всего мира, где Запад – всего лишь один из участников.
Наиболее серьезная попытка ревизии итогов Второй мировой была предпринята после распада СССР. Тогда Соединённые Штаты, единоличный лидер сообщества наиболее экономически развитых и вооруженных стран, попробовали поставить под свой контроль основные рычаги влияния на положение дел в мире. Но даже в «момент однополярности» речь не шла об упразднении созданных после 1945 года институтов и практик. В 1990-е США стремились добиться только решающего влияния на эти институты, сохранив их положение в принятии глобальных решений. Эта попытка оказалась безуспешной, и к середине 2000-х мир вступил в эпоху потрясений, неизбежных на пути адаптации к радикально изменившимся условиям. Международно-политические процессы такого масштаба сопровождаются серьезными трансформациями положения государств самого разного масштаба – от великих до средних и малых.
Под наибольшим давлением находится самая многочисленная категория – средние державы, поскольку они, в отличие от малых, не могут просто отказаться от суверенитета ради выживания, но при этом не располагают возможностями полностью самостоятельно определять свою судьбу. Неслучайно, что наиболее крупные военные конфликты наших дней разворачиваются именно вокруг средних держав и на их территории.
[caption id="attachment_1856123" align="aligncenter" width="1200"] Делегат Бразилии Педро Леау Веллозу подписывает Устав ООН на учредительной Сан-Францисской конференции, 26 июня 1945 года[/caption]
Но эти же конфликты демонстрируют ограниченность возможностей даже самых могущественных государств. Провал военного наступления США на Иран служит здесь самым убедительным примером: в том случае, если речь не идет об их выживании, ядерные державы не готовы прибегать к своим самым сильными аргументам, а победить без них они не в состоянии.
Одновременно вступают в период глубокой перестройки и внутриполитические системы. Все они – в той или иной степени продукт процессов общественного развития в XX веке, когда необходимость массовой мобилизации сделала настолько же неизбежным массовое вовлечение людей в политику и предоставление им соответствующих гражданских и социальных прав. Сейчас внутриполитические системы испытывают давление изнутри – со стороны меняющихся обществ, и извне – со стороны повышающихся требований к конкурентоспособности государств от международной среды. Иными словами, созданные 100 лет назад алгоритмы взаимодействия государства и гражданина все меньше соответствуют положению обоих в обществе и международной системе. И граждане все чаще предъявляют к государству претензии там, где современное правительство лишено возможности что-либо изменить по своей воле.
Ярче всего этот кризис проявляется в Европе, традиционно считавшейся образцом сбалансированных демократических механизмов и процедур. Там сохранение внутреннего плюрализма конфликтует с невозможностью проводить самостоятельную внешнюю политику. Европа буквально разрывается между необходимостью максимально сблизиться с США, с одной стороны, и непониманием, как к этому адаптировать свое внутриполитическое устройство, с другой. Но схожие проблемы возникают и даже у таких внутренне сильных стран, как Китай или Россия. Они испытывают заметные трудности, пытаясь сочетать эффективность внутреннего управления и интеграцию в международную среду – первое требует консолидации власти, а второе – сохранения степени свободы выбора граждан на уровне более либеральных времен.
Относительно успешными становятся государства вроде Индии: исторический момент не предъявляет к ним требований, ответ на которые подразумевает серьезные изменения на уровне внутреннего устройства. Поэтому из числа крупных стран именно для Индии сейчас дипломатия сохраняет свои традиционные формы и максимально автономна от происходящего внутри страны.
Афоризм Руссо «иной мнит себя повелителем других, что не мешает ему быть рабом в большей еще мере, чем они» исключительно точно характеризует положение США. Контролируя многие страны мира, они должны тратить силы на подавление сопротивления и соответствовать ожиданиям подопечных, считаться с их реакцией на свои намерения, даже если те продиктованы насущными задачами развития.
[embed]https://profile.ru/politics/bolshaya-peremena-2025-god-pokaz...[/embed]
На примере НАТО мы видим, что руководство самым могущественным военным союзом в истории приносит больше проблем, чем выгод. Но попытки Вашингтона перестроить отношения с союзниками пока не выглядят успешными – сопротивляются даже вроде бы полностью подчиненные страны Европы. Другой пример того, как даже самые естественные обязательства становятся нагрузкой, – отношения США и Израиля: безоговорочная поддержка этой страны подтачивает внутриполитические позиции американского правительства.
Испытывая колоссальное давление извне и борясь за выживание, государства стремятся к консолидации всех имеющихся под рукой силовых ресурсов. Это ведет к стремительному исчезновению любых «нейтральных» зон – мировой экономики, новых технологий, культуры и человеческих взаимосвязей. Их сравнительно независимое от государств существование было возможно, когда ситуация в мире не требовала тотальной мобилизации, но невозможна в нынешних условиях.
При этом внешняя и внутренняя политика взаимодействует все более парадоксальным образом. С одной стороны, под нарастающим внешним давлением государства все больше добиваются контроля над жизнью граждан с целью консолидировать свои ресурсы. С другой, это автоматически ведет к тому, что внутриполитическая борьба становится определяющей для внешнеполитических решений. Как уже было сказано выше, из крупных государств пока держится Индия, но и она скоро придет к аналогичному с остальными состоянию: обратить вспять внутренние изменения в обществе невозможно без жесткой автаркии.
Мы не можем сейчас даже приблизительно предположить, как долго продлится период консолидации государств и их борьбы за места в формирующемся глобальном балансе сил. Очевидно, что в ближайшие годы отдельным странам, а также всему человечеству предстоит пережить немало эмоциональных моментов. Для России и мира в целом наследие Второй мировой войны сохраняет актуальность, и это не так уж и плохо. Но не избавляет от необходимости ответить на два вопроса: что, вместо конфликта внутри Запада, станет двигателем развития международного устройства и как сохранить важнейшие институциональные достижения середины прошлого века?
Радикальный пересмотр наследия Второй мировой войны потребует или нового конфликта аналогичного масштаба, или медленной адаптации существующего мирового устройства к изменившемуся положению государств и их граждан. Первое грозит обернуться гибелью всего человечества. Второе окажется настолько продолжительным и болезненным процессом, что поколения, которым предстоит увидеть очертания нового мирового порядка, возможно, уже не будут помнить, как выглядела международная политика в наши дни.