Павел Лукин. "Средневековая «демократия»: «народные собрания» в Новгороде и Венеции". Часть 2
Павел Владимирович Лукин (род. 1973) - доктор исторических наук (2015), ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН. Исследователь истории Древней Руси. Автор книг "Народные представления о государственной власти в России XVII в." (2000), "Новгородское вече" (2014), "Умом Россию понимать" (2015). Награжден медалью Российской академии наук с премией для молодых ученых (по номинации «история») в 2003 г. за монографию «Народные представления о государственной власти в России XVIIв.».
Ниже размещена в некотором сокращении вторая часть его статьи: Лукин П.В. Средневековая «демократия»: «народные собрания» в Новгороде и Венеции // "Древняя Русь. Вопросы медиевистики", 2018. №4(74). Первую часть можно прочесть здесь.
Сторонники «племенного континуитета» распространяют, разумеется, свою концепцию и на новгородское «народное собрание» – вече. Оно якобы существовало еще в глубокой древности: «Созыв старейшин Гостомыслом для обсуждения вопроса о замещении княжеского стола в Новгороде – указание на совет старейшин в действии. Нелепо было бы отрицать «народное собрание» (вече) у ильменских словен, собиравшееся в главном городе племенного союза» [Фроянов, 1992, с. 67]. Гостомысл («старейшина» или посадник) – персонаж, впервые появляющийся в новгородских источниках XV в., сам факт его реального существования находится под вопросом. Хотя эти упоминания и основаны на каких-то подлинных фактах, посадником он, скорее всего, не был, а «старейшины» – понятие литературное, не имевшее отношения к древнерусским социально-политическим реалиям [Лукин, 2018, с. 66–70].
Рассказ в Воскресенской летописи (далее – Воскр.) о «совете старейшин в действии» основан на созданном в начале XVI в. «Сказании о князьях владимирских» и, вместе с изложенными там же легендами о происхождении Рюриковичей от императора Августа, а самого Рюрика из Пруссии, представляет собой вымысел от начала и до конца. В составе Воскр. это явная вставка, разрывающая связный текст, восходящий к начальному летописанию, и противоречащая ему (согласно Воскр., получается, что дань «племена» севера Руси платят варягам и восстают против них, но мудрый правитель Новгорода Гостомысл во главе своих «владальцев» отправляет послов не к ним, а «къ нѣмцемъ», в Прусскую землю, и оттуда приходит Рюрик с братьями и племянником Олегом).
«Народное собрание» у новгородских словен, скорее всего, действительно было, но о нем нет никаких конкретных данных, и, в частности, неизвестно, называлось ли оно вечем: в источниках так обозначаются только собрания в древнерусских городах позднейшего времени [Флоря; Лукин, 2018, с. 70–76]. Нет никаких данных и о существовании Новгорода до X в., как нет и оснований усматривать в возникшем в том столетии городе племенной или межплеменной центр (в частности, ни в самом Новгороде, ни поблизости от него не обнаружено языческих могильников) [Куза, с. 171–172]. Указания в «Повести временных лет» на то, что словене «сѣдоша около езера Илмеря, [и] прозвашася своимъ имянемъ и сдѣлаша градъ и нарекоша и Новъгородъ» и держали «княженье… свое в Новѣгородѣ», даже если считать их достоверными (хотя они читаются только в тексте, относящемся к началу XII в., и отсутствовали в более раннем «Начальном своде»), говорят не о Новгороде на его нынешнем месте, а в лучшем случае о «прото-Новгороде», то есть, видимо, о поселении на территории Рюрикова Городища у истока Волхова.
Оно, в отличие от Новгорода, существовало и в IX в., но было не «племенным центром», а торгово-ремесленным и военно-административным центром, связанным с внешней торговлей, причем значительную часть среди его жителей составляли скандинавы [Носов, 2007, с. 29–30; Носов, 2012, с. 109–118]. Если же обратиться к древнейшим достоверным источникам, мы увидим, что в 40-е годы X в. в Новгороде сидит сын киевского князя Игоря Святослав. Согласуются с этим и данные начального летописания, согласно которому в 947 г. мать Святослава княгиня Ольга отправилась в Новгород «и устави по Мьстѣ погосты и дань…». Новгород здесь оказывается отнюдь не «племенным центром», а центром княжеского властвования над прилегающими территориями. Первые намеки на самостоятельную политическую деятельность новгородцев относятся ко второй половине X в., первое упоминание веча – к 1015 г., однако черты политического института вече приобретает лишь в XII в., особенно после событий 30-х годов этого столетия, когда закрепляется так называемая «вольность в князьях», то есть право новгородцев приглашать и изгонять князей из других русских земель. При этом в вече участвуют почти исключительно свободные жители самого Новгорода, но их решения распространяются на всю Новгородскую землю [Лукин, 2018, с. 63–231]. Таким образом, как и в Венеции, «народное собрание» в Новгороде было в большей степени новым, городским, политическим институтом, чем реликтом древних эпох.
Как и в Венеции, «народное собрание» в Новгороде могло называться по-разному. Слово «вѣче» отнюдь не было обязательным для употребления во всех случаях, когда подразумевалось решение «народного собрания». Под 1217 г. в Новгородской первой летописи (далее – НПЛ) читается известие о столкновении новгородцев и псковичей с войском рижского епископа и ливонскими рыцарями. Во время похода стало известно о «лести» (предательстве) чуди, «…и начаша новгородци гадати съ пльсковичи о чюдьскои речи, отшедъше далече товаръ, а сторожи ночьнии бяху пришли, а днѣвнии бяху не пошли; а наѣхаша [немцы] на товары без вѣсти, новъгородци же побегоша съ вѣчя въ товары»38. В этом известии для характеристики одного и того же собрания используется сначала словосочетание «начаша гадати», а потом – лексема «вѣче».
Если бы этот фрагмент заканчивался на словосочетании «без вѣсти» или у летописца не было оснований говорить о бегстве новгородцев, мы бы не имели в своем распоряжении одного из весьма ценных упоминаний этого понятия. Что такое упоминание могло отсутствовать, хорошо видно из более раннего, но довольно похожего известия НПЛ под 1134 г.: «Почаша мълъвити о Сужьдальстѣи воинѣ новъгородци и убиша мужь свои и съвьргоша и съ моста въ суботу Пянтикостьную». Вполне очевидно, что речь идет о двух однотипных собраниях (хотя и в разных ситуациях), но в одном случае известие более развернуто, и именно в его «распространенной» части фигурирет «вече», а во втором – как и вообще в статьях НПЛ за XII в. – вече не упоминается. Это может объясняться разными причинами, но в данном случае важен сам факт «непостоянства» этого обозначения.
К этому можно добавить и то известное и уже неоднократно обсуждавшееся обстоятельство, что вплоть до XIII в. в собственно новгородских источниках слово «вѣче» вообще (или почти) не употребляется (впрочем, наряду с таким важнейшим для новгородской социальной истории понятием, как бояре). «Институционализация» этих понятий происходит постепенно. Когда завершился этот процесс, сказать сложно, но в жалованных грамотах XV в., выданных от имени «всего Великого Новгорода», регулярной становится формула принятия решений «на вѣце на Ярославле дворѣ» («с вѣча съ Ярославля двора»).
Точно так же, как и в Венеции, в Новгороде не было четко определенного состава участников «народного собрания». Правда, тут имеются только поздние данные, поскольку до начала XIII в. в новгородских источниках социальная стратификация почти не получала отражения, а более или менее развитая терминология характерна для еще более позднего времени – XIV–XV в. [Goehrke, 1974, s. 357–358; Алексеев, с. 245–247; Goehrke, 1980, s. 457–458]. Имеет смысл тут обратиться не к летописям, а к грамотам, так как от официальных документов, казалось бы, следует ждать наибольшей терминологической четкости и последовательности.
Выясняется, что социальный состав новгородского веча в источниках мог быть представлен по-разному, и это характерно не только для нарративных текстов, но и для документов. В историографии такие различия принято интерпретировать с хронологической точки зрения. Так, автор одной из лучших работ, посвященных социальной структуре Новгорода, Ю. Г. Алексеев предполагает, что они отражают реальную эволюцию новгородской городской общины: упадок политического значения черных людей (которых он отождествляет с «молодшими»), выделение особой социально-политической группы купцов, усиление житьих [Алексеев, с. 254–264]. Однако если посмотреть на те грамоты, в которых упоминается вече, картина получается несколько иная. Например, в жалованной грамоте Новгорода крестьянам Терпилова погоста 1422–1423 г. отдельные социальные категории вообще отсутствуют: «Господину посаднику новгородцкому Василью Микитину, тысяцкому новгородцкому Овраму Степановичю и всему господину Великому Новугороду, на вѣце на Ярославле дворѣ».
В грамоте Троице-Сергиеву монастырю 1450 г. пожалование совершают «посадникъ Великого Новагорода Дмитри Васильевичь и вси старыи посадникы, и тысяцьскои Великого Новагорода Михаило Андрѣевичь и вси старыи тысяцьскiи, и бояре, и житьи люди, и купци, и весь господинъ Великыи Новъгородъ, на вѣчѣ на Ярославлѣ дворѣ». Черных людей нет. Однако в грамоте 1461 г. Новгорода Василию Темному о предоставлении черного бора мы их видим: «От посадника Великого Новагорода степенного Офонаса Остафьевичя, и от всѣхъ старыхъ посадниковъ, и от тысяцкого Великого Новагорода степенного Михаила Ондрѣевичя, и от всѣхъ старыхъ тысяцкихъ, и от бояръ, и от житьихъ людеи, и от купцовъ, и от черныхъ людеи, и от всего Великого Новагорода. На вечѣ на Ярославлѣ дворѣ». Означает ли это, что за 11 лет политическое значение черных людей резко возросло и они вновь обретают право участвовать в вече, чего они были лишены ранее? По логике Ю.Г. Алексеева, выходит именно так.
Кроме того, историк утверждает, что «из формуляров грамот 50–70-х годов XV в. исчезают черные люди, зато появляются купцы…», и это должно свидетельствовать о «каких-то важных процессах в общественно-экономической жизни вечевого города» [Алексеев, с. 256–257]. Однако данные источников этому противоречат. Во-первых, если обращаться не только к договорным, но и к другим грамотам, выясняется, что черные люди в их формулярах продолжают упоминаться. Так, они фигурируют в грамоте Соловецкому монастырю 1468 г.: «Господину преосвященному архiепископу Великого Новагорода и Пьскова владыкы Iоны, господину посаднику Великого Новагорода степенному Ивану Лукиничю и старымъ посадникамъ, господину тысячкому Великого Новагорода степенному Труфану Юрьевичю и старымъ тысяцкимъ, и боярамъ, и житьимъ людемъ, и купцемъ, и чернымъ людемъ, и всему господину государю Великому Новугороду, всимъ пяти концемъ, на вецѣ на Ярославлѣ дворѣ».
В грамоте Новгорода задвинским землям августа 1471 г., выданной уже после поражения новгородцев на Шелони, то есть незадолго до потери независимости, вновь появляются черные люди: «От посадника степенного новугородского Тимофея Остафьевичя, и от всѣхъ старыхъ посадниковъ, и от тысяцкого степенного Василiа Максимовичя, и от старыхъ тысяцкихъ, и от бояръ, и от житьихъ людеи, и от купцевъ, и от черныхъ людеи, и ото всего Великого Новагорода, с вѣчя съ Ярославля двора…». Они есть и в опасной грамоте Новгорода ганзейским купцам 1472 г. (в ней вече прямо не упомянуто): «К г(о)с(поди)ну пресвещеному арьхиепискупу Великого Новагорода и Пскова вл(ады)кы Феофильу и посаднику степенъному Григорьи Михаиловичъ и к старымъ посадникамъ и к тысячькымъ степеному Василью Максимовичь и к старымъ тысячкымъ, к бояромъ и к житьиимъ (sic!) и к купечькымъ старостамъ и к купьчамъ и к купечькымъ детемъ и к чернымъ людемъ и ко всему нашему г(о)с(у)д(а)рю Великому Новугороду».
Во-вторых, в последней по времени новгородской грамоте, в которой упоминается вече, – жалованной грамоте Новгорода Троице-Сергиеву монастырю 1477 г. – нет не только черных людей, но и других групп новгородского «политического народа», включая бояр: «По благословенiю господiна преосвященного архiепископа Великого Новаграда и Пскова владыкы Феофiла господiнъ посадникъ степенныи Великого Новогорода Михаила Семеновичь и старыи посадники, и господiнъ тысяцкiи степенныи Феодоръ Лукиничь и старыи тысяцкыи, и весь господiнъ государь Великiи Новъгородъ, на вѣчи на Ярославлѣ дворѣ». Абсурдно было бы, разумеется, думать, что бояре, житьи и купцы разом утратили в это время политическое влияние. Та же ситуация и с теми договорными грамотами, на которые ссылается Ю. Г. Алексеев: в них вообще отсутствует подробное перечисление социальных категорий. Историк акцентирует внимание также на том, что в ряде грамот этого времени фигурируют отдельные послы от житьих, а от черных – нет.
Однако это вещь вполне естественная: житьи были вторым по значимости после бояр новгородским «сословием». Отдельных послов от купцов, политическое значение которых, по мнению Ю. Г. Алексеева, в этот период растет, тоже не было [Алексеев, с. 256]. Да и сами купцы могли появляться в формулярах грамот ранее 50-х годов XV в. Например, в
двух грамотах соответственно архиепископа и светских властей Великого Новгорода 1417 г., сохранившихся в средненижненемецком переводе и адресованных Риге, Дерпту и Ревелю, из социальных категорий фигурируют в одном случае бояре и купцы, в другом – только купцы («купеческие дети», koeplude kindere). Если бы купцы, как полагает Ю. Г. Алексеев, выступали в таких договорах только «в своем профессиональном… качестве» [Алексеев, с. 257–258], непонятно, почему тогда в грамоте ГВНП № 55 они упомянуты наряду с боярами. Действительно, можно думать, что их профессиональная деятельность имела тут значение, но вряд ли ее можно отделить от социального статуса.
В-третьих, летописные данные не оставляют сомнений в том, что черные люди на практике не прекращали принимать участие в вече вплоть до утраты Новгородом независимости. Особые послы от черных людей к осадившему Новгород Ивану III фигурируют в летописи даже в 1478 г. Поэтому отсутствие черных людей в перечне новгородских социальных категорий в договоре (или проекте договора) Новгорода с великим князем литовским и королем польским Казимиром IV не может само по себе служить свидетельством их отстранения от участия в политической жизни. Они вполне могут быть включены, как и в ряде других случаев, в обобщающее понятие «весь Великий Новгород». Все это, разумеется, не отменяет реальности социальной эволюции в Новгороде.
В частности, можно думать о том, что «сословная» группа купцов действительно кристаллизовалась довольно поздно. Однако единичные факты отсутствия той или иной социальной категории в подобных перечислениях могут зачастую не свидетельствовать об утрате ею политико-правового значения, а показывать, сколь расплывчатой и не всегда «обязательной» была терминология средневековых источников, даже правовых, и сколь непросто шел процесс политико-правовой институционализации. Изучать же его оказывается возможным только на основе комплексного и полного анализа всех имеющихся источников. Не было у новгородского веча и вполне определенной сферы компетенции. Не существовало, с одной стороны, вопросов, которые оно не могло рассматривать, с другой – вопросов, которые имело право рассматривать только оно одно, причем эта ситуация, несмотря на постепенный процесс институционализации «народного собрания», сохранялась вплоть до падения Новгородской республики [Лукин, 2018, с. 287–297].
Новгородские летописи изобилуют и известиями о конфликтах и даже вооруженных столкновениях на вече или так или иначе связанных с «народными собраниями». Поскольку новгородское вече, как известно, просуществовало до падения новгородской самостоятельности в 1478 г., данных о таких конфликтах неизмеримо больше, чем в Венеции. Поэтому имеется возможность более предметно рассмотреть вопрос о (не)легитимности подобных «конфликтных» собраний, который, как мы видели, был поставлен и применительно к Венеции. В историко-правовой науке второй половины XIX – начала XX в. шла дискуссия о «законных» и «незаконных» вечевых собраниях и о критериях такой законности. И уже тогда в общем-то стало ясно, что такие критерии не обнаруживаются. Как вполне справедливо писал М. А. Дьяконов, «[у]становить отличительные признаки нормальных или законных вечевых собраний совершенно невозможно» ([Дьяконов, с. 103]; см. также: [Владимирский-Буданов, с. 335–337]).
Однако попытки все-таки найти такие критерии встречаются и в новейшей литературе. Так, М. А. Несин недавно предложил весьма сложную концепцию, согласно которой «крамольными» (противопоставляемыми им «обычному вечу») в Новгороде считались сходки людей, «не вписывающихся в цельные районные объединения по принципу (? – П.Л.) концов, сторон, улиц». При этом, однако, такие сходки тоже могли называться «вечем» ([Несин, 2016]; см. также: [Несин, 2015, с. 30–31]). Проблема таких попыток заключается не только в том, что они не поддерживаются сколько-нибудь убедительными аргументами, но и в том, что они не соответствуют как представлениям участников таких собраний, так и тому, как они описываются в источниках. В качестве примера можно привести события 1331 г., которые получили отражение в послании немецких купцов, находившихся в Новгороде, властям Риги.
В ходе конфликта между новгородцами и немецкими купцами произошло столкновение, и один русский был убит. Наутро русские вооружились и созвонили вече. В документе специально подчеркивается, что «на вече, на княжеский двор, собрались все новгородцы, вооруженные и с развернутыми знаменами» [Лукин, 2018, Приложение 2, c. 545–546]. С этого веча на немецкий торговый двор были отправлены послы, которые требовали выдачи виновных в убийстве и угрожали немцам смертью. Когда немцы заперли свой двор, «пришли русские с веча с оружием и знаменами и стали рубить ограду и ворота» [Лукин, 2018, Приложение 2, c. 546–547]. Начался погром и грабеж двора св. Петра, который продолжался, пока не явился «судья князя» (des konighes rechter) и не «прогнал русских со двора». В дальнейшем вече присылает уже других послов, среди которых был Матфей Козка – сын посадника Варфоломея Юрьевича и сам в скором будущем посадник, – и они ведут уже предметные переговоры о возмещении ущерба в более спокойной обстановке [Лукин, 2018. Приложение 2, c. 547–557].
В предложенной немцам властями Новгорода грамоте, в которой определялись условия примирения, действия вечевых погромщиков характеризовались так: «Что какая-то безрассудная толпа русских устроила набег без новгородского слова на Немецкий двор, о том немцы не должны больше вспоминать» [Лукин, 2018, Приложение 2, c. 553]. Иными словами, эти действия признаны нелегитимными, выражаясь русскими понятиями, «крамольными». Однако мы помним, что истреблением немцам грозили отнюдь не отдельные «крамольники», никого не представлявшие, а «все новгородцы» и громить двор св. Петра участники веча ходили не с камнями и палками, а с оружием и знаменами. Наличие оружие ясно указывает на то, что это были не «сирые и убогие», не отбросы общества. А что символизировали знамена (banyren)?
Во Пскове знамена («стяги») отличали территориальные воинские отряды [Никитский, 1870, с. 18; Никитский, 1873, с. 163–164]. В 1498 г. по приказу московского великого князя Ивана III псковское войско должно было выступить к Ивангороду. «И князь псковскои не ослушался, – сообщает псковский летописец, – и посадники псковскии Леонтеи Тимофеевичь, и посадникъ Борис Ондрѣевичь, и по два боярина с конца… и по том пригороды съехалися ко Пскову со всею ратною приправою и стягами». Здесь прямо сказано о стягах, с которыми пришли ополчения из псковских «пригородов» – более мелких, чем Псков, и подчиненных ему городов Псковской земли. Однако вряд ли можно сомневаться в том, что свои стяги были и у кончанских ополчений. Так же, видимо, обстояло дело и в Новгороде.
Во всяком случае, в новгородской летописи при описании так называемого восстания Степанка 1418 г. также фигурируют стяги: «Слышавъ же народ, яко изиманъ бысть Степанко, начаша звонити на Ярославли дворѣ вѣче, и сбирахуся людии множество, кричаху, вопиюще по многы дни: “поидем на оного боярина (Даниила Божина, обидчика Степанка. – П. Л.) и дом его расхытим”. И пришед в доспѣсех съ стягом на Кузмадемиану улицу, пограбиша дом его и иных дворовъ мъного, и на Яневѣ улицѣ берегъ пограбиша». События 1418 г. носили характер противостояния новгородских сторон, на которые разделял город Волхов, и «множество людей» в доспехах были жителями Торговой стороны, атаковавшими улицы стороны Софийской. Их стяг, по-видимому, был знаменем одного из кончанских объединений Торговой стороны, вероятнее всего – Славенского конца, жители которого были настроены наиболее агрессивно в это время по отношению к боярству Софийской стороны (см. об этом: [Янин, 2003, с. 336–337]).
Поэтому знамена (banyren) громивших Немецкий двор в 1331 г. новгородцев тоже, судя по всему, принадлежали вполне «легитимным» территориальным объединениям – концам и/или улицам, тем более что, как уже давно установлено, в структурном отношении военная организация Новгородской республики была тесно связана с территориально-политической (кончанско-уличанской) организацией (см.: [Рабинович]). Однако то обстоятельство, что атака на Немецкий двор была организована новгородскими территориально-политическими объединениями и, можно думать, санкционирована вечем, как мы видели, не помешало служилому человеку князя прекратить ее, а властям Новгорода впоследствии – провозгласить «незаконной», осуществленной якобы вопреки «новгородскому слову» – постольку, поскольку это было выгодно для дальнейшего ведения переговоров с немцами.
Таким образом, оппозиция «законности» и «незаконности» применительно к вечевым собраниям и к проявлениям коллективной политической активности горожан вообще оказывается нерелевантной: она не помогает осмыслить эти явления. Для средневекового права в принципе были характерны фрагментарность и неполнота, многие важнейшие вопросы «не были однозначно определены законом» и решались в зависимости от конкретной ситуации. «Не закон, – отмечает исследователь, – недвусмысленно определявший права и обязанности заинтересованных сторон и создававший на будущее обязательную норму, но обычай, изменчивый в зависимости от места, времени, лиц и бесчисленных жизненных обстоятельств, определял все наиболее существенные стороны феодально-правовой действительности» [Гуревич, с. 150–151]. Это вполне применимо к Новгороду, где, как мы убедились, «законность» вечевых собраний также зависела не от каких-либо формально-правовых критериев, а определялась в зависимости от ситуации, причем –
в случае внутреннего конфликта – разными его сторонами по-разному. Таким же образом должен, следовательно, решаться и вопрос о «законных»/«незаконных» собраниях и в Венеции. И это тот случай, когда более богатый новгородский материал дает возможность прояснить спорную проблему венецианской истории.
Известны в Новгороде и быстрые перемены в «общественном мнении», которые отражались в том, что одни вечевые решения достаточно быстро сменялись прямо противоположными, и это, заметим, никак не влияло на «законность» как самих собраний, так и принимаемых на них решений. В 1155 г. на новгородский стол был посажен сын ростово-суздальского князя Юрия Долгорукого Мстислав. Это произошло при следующих обстоятельствах. За некоторое время до этого из Новгорода ушел князь Ростислав Мстиславич, оставив в Новгороде на княжение своего сына Давыда. Однако новгородцы «възнегодоваша» на Ростислава, «зане не створи имъ ряду, нъ боле раздьра, и показаша путь по немь сынови его».
Именно тогда новгородцы «послаша владыку Нифонта съ передьними мужи къ Гюргеви по сынъ, и въвѣдоша Мьстислава, сына Гюргева, генваря въ 30»59. Новгородцы, судя по летописному изложению, с большим энтузиазмом пригласили Мстислава Юрьевича, однако уже через два года все изменилось: «Бысть котора зла въ людьхъ, и въсташа на князя Мьстислава на Гюргевиця, и начяша изгонити из Новагорода». Хотя у Мстислава нашлась поддержка на Торговой стороне и произошли столкновения между жителями двух сторон («търговыи же полъ сташа въ оружии по немь; и съвадишася братья, и мостъ переимаша на Вълхове, и сташа сторожи у городьныхъ воротъ, а друзии на ономь полу, малы же и кръви не прольяша межи собою»), князь был все же изгнан из города60.
Здесь мы видим как бы зеркальное отражение венецианской ситуации 50-х годов X в.: там соправитель дожа сначала был изгнан по воле «народа», а потом – и вновь по желанию «всего множества венецианцев» – возвращен из изгнания и провозглашен дожем. Содержательно же ситуации почти идентичны. В обоих случаях речь идет об очень быстрой перемене позиции «народа», выражавшего свою волю на «народных собраниях». Конечно, здесь определенную роль могли играть и риторические стратегии венецианского хрониста и новгородского летописца (стремление выдать решение, подготовленное какими-либо группами элиты, за «общенародную» волю), и неразвитость «политического языка», оперировавшего довольно расплывчатыми понятиями типа populus или «новгородцы». Принципиально, однако, это дела не меняет: в обоих случаях «народные собрания» участвовали в принятии решений, и эти решения могли меняться на противоположные под воздействием привходящих обстоятельств.
* * *
Активное участие довольно больших групп населения в политической жизни в форме «народных собраний», в условиях отсутствия четкого его институционального оформления, не могло не приводить к нестабильности. Такие собрания в любой момент могли превратиться в волнения, погромы, расправы с неугодными лицами, стать ареной противостояния, в том числе вооруженного, различных кланов и территориально-политических группировок, которые всегда были готовы манипулировать вечевой стихией. Многочисленные примеры этого хорошо известны из новгородской истории. В раннее время нечто подобное происходило и в Венеции. Но если в Новгороде, несмотря на рост политического и экономического могущества боярства, особенно в XIV–XV в., вече – вопреки некоторым оценкам – продолжало существовать и активно действовать вплоть до конца новгородской независимости, в Венеции политическое развитие пошло по другому пути.
Венецианской элите удалось в значительной степени погасить внутренние раздоры, консолидироваться и сначала поставить под свой контроль «народное собрание», ограничив его полномочия, потом превратить его в чисто ритуальный орган, а в конце концов и вообще фактически ликвидировать его. Это, как представляется, стало весьма существенным фактором эволюции обеих средневековых республик и в конечном счете оказало значительное воздействие на их судьбу. Попытка сопоставления этих весьма различных путей развития и их результатов будет предпринята в другой статье, которая должна стать продолжением данной работы.
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky
Ниже размещена в некотором сокращении вторая часть его статьи: Лукин П.В. Средневековая «демократия»: «народные собрания» в Новгороде и Венеции // "Древняя Русь. Вопросы медиевистики", 2018. №4(74). Первую часть можно прочесть здесь.
Сторонники «племенного континуитета» распространяют, разумеется, свою концепцию и на новгородское «народное собрание» – вече. Оно якобы существовало еще в глубокой древности: «Созыв старейшин Гостомыслом для обсуждения вопроса о замещении княжеского стола в Новгороде – указание на совет старейшин в действии. Нелепо было бы отрицать «народное собрание» (вече) у ильменских словен, собиравшееся в главном городе племенного союза» [Фроянов, 1992, с. 67]. Гостомысл («старейшина» или посадник) – персонаж, впервые появляющийся в новгородских источниках XV в., сам факт его реального существования находится под вопросом. Хотя эти упоминания и основаны на каких-то подлинных фактах, посадником он, скорее всего, не был, а «старейшины» – понятие литературное, не имевшее отношения к древнерусским социально-политическим реалиям [Лукин, 2018, с. 66–70].
Рассказ в Воскресенской летописи (далее – Воскр.) о «совете старейшин в действии» основан на созданном в начале XVI в. «Сказании о князьях владимирских» и, вместе с изложенными там же легендами о происхождении Рюриковичей от императора Августа, а самого Рюрика из Пруссии, представляет собой вымысел от начала и до конца. В составе Воскр. это явная вставка, разрывающая связный текст, восходящий к начальному летописанию, и противоречащая ему (согласно Воскр., получается, что дань «племена» севера Руси платят варягам и восстают против них, но мудрый правитель Новгорода Гостомысл во главе своих «владальцев» отправляет послов не к ним, а «къ нѣмцемъ», в Прусскую землю, и оттуда приходит Рюрик с братьями и племянником Олегом).
«Народное собрание» у новгородских словен, скорее всего, действительно было, но о нем нет никаких конкретных данных, и, в частности, неизвестно, называлось ли оно вечем: в источниках так обозначаются только собрания в древнерусских городах позднейшего времени [Флоря; Лукин, 2018, с. 70–76]. Нет никаких данных и о существовании Новгорода до X в., как нет и оснований усматривать в возникшем в том столетии городе племенной или межплеменной центр (в частности, ни в самом Новгороде, ни поблизости от него не обнаружено языческих могильников) [Куза, с. 171–172]. Указания в «Повести временных лет» на то, что словене «сѣдоша около езера Илмеря, [и] прозвашася своимъ имянемъ и сдѣлаша градъ и нарекоша и Новъгородъ» и держали «княженье… свое в Новѣгородѣ», даже если считать их достоверными (хотя они читаются только в тексте, относящемся к началу XII в., и отсутствовали в более раннем «Начальном своде»), говорят не о Новгороде на его нынешнем месте, а в лучшем случае о «прото-Новгороде», то есть, видимо, о поселении на территории Рюрикова Городища у истока Волхова.
Оно, в отличие от Новгорода, существовало и в IX в., но было не «племенным центром», а торгово-ремесленным и военно-административным центром, связанным с внешней торговлей, причем значительную часть среди его жителей составляли скандинавы [Носов, 2007, с. 29–30; Носов, 2012, с. 109–118]. Если же обратиться к древнейшим достоверным источникам, мы увидим, что в 40-е годы X в. в Новгороде сидит сын киевского князя Игоря Святослав. Согласуются с этим и данные начального летописания, согласно которому в 947 г. мать Святослава княгиня Ольга отправилась в Новгород «и устави по Мьстѣ погосты и дань…». Новгород здесь оказывается отнюдь не «племенным центром», а центром княжеского властвования над прилегающими территориями. Первые намеки на самостоятельную политическую деятельность новгородцев относятся ко второй половине X в., первое упоминание веча – к 1015 г., однако черты политического института вече приобретает лишь в XII в., особенно после событий 30-х годов этого столетия, когда закрепляется так называемая «вольность в князьях», то есть право новгородцев приглашать и изгонять князей из других русских земель. При этом в вече участвуют почти исключительно свободные жители самого Новгорода, но их решения распространяются на всю Новгородскую землю [Лукин, 2018, с. 63–231]. Таким образом, как и в Венеции, «народное собрание» в Новгороде было в большей степени новым, городским, политическим институтом, чем реликтом древних эпох.
Как и в Венеции, «народное собрание» в Новгороде могло называться по-разному. Слово «вѣче» отнюдь не было обязательным для употребления во всех случаях, когда подразумевалось решение «народного собрания». Под 1217 г. в Новгородской первой летописи (далее – НПЛ) читается известие о столкновении новгородцев и псковичей с войском рижского епископа и ливонскими рыцарями. Во время похода стало известно о «лести» (предательстве) чуди, «…и начаша новгородци гадати съ пльсковичи о чюдьскои речи, отшедъше далече товаръ, а сторожи ночьнии бяху пришли, а днѣвнии бяху не пошли; а наѣхаша [немцы] на товары без вѣсти, новъгородци же побегоша съ вѣчя въ товары»38. В этом известии для характеристики одного и того же собрания используется сначала словосочетание «начаша гадати», а потом – лексема «вѣче».
Если бы этот фрагмент заканчивался на словосочетании «без вѣсти» или у летописца не было оснований говорить о бегстве новгородцев, мы бы не имели в своем распоряжении одного из весьма ценных упоминаний этого понятия. Что такое упоминание могло отсутствовать, хорошо видно из более раннего, но довольно похожего известия НПЛ под 1134 г.: «Почаша мълъвити о Сужьдальстѣи воинѣ новъгородци и убиша мужь свои и съвьргоша и съ моста въ суботу Пянтикостьную». Вполне очевидно, что речь идет о двух однотипных собраниях (хотя и в разных ситуациях), но в одном случае известие более развернуто, и именно в его «распространенной» части фигурирет «вече», а во втором – как и вообще в статьях НПЛ за XII в. – вече не упоминается. Это может объясняться разными причинами, но в данном случае важен сам факт «непостоянства» этого обозначения.
К этому можно добавить и то известное и уже неоднократно обсуждавшееся обстоятельство, что вплоть до XIII в. в собственно новгородских источниках слово «вѣче» вообще (или почти) не употребляется (впрочем, наряду с таким важнейшим для новгородской социальной истории понятием, как бояре). «Институционализация» этих понятий происходит постепенно. Когда завершился этот процесс, сказать сложно, но в жалованных грамотах XV в., выданных от имени «всего Великого Новгорода», регулярной становится формула принятия решений «на вѣце на Ярославле дворѣ» («с вѣча съ Ярославля двора»).
Точно так же, как и в Венеции, в Новгороде не было четко определенного состава участников «народного собрания». Правда, тут имеются только поздние данные, поскольку до начала XIII в. в новгородских источниках социальная стратификация почти не получала отражения, а более или менее развитая терминология характерна для еще более позднего времени – XIV–XV в. [Goehrke, 1974, s. 357–358; Алексеев, с. 245–247; Goehrke, 1980, s. 457–458]. Имеет смысл тут обратиться не к летописям, а к грамотам, так как от официальных документов, казалось бы, следует ждать наибольшей терминологической четкости и последовательности.
Выясняется, что социальный состав новгородского веча в источниках мог быть представлен по-разному, и это характерно не только для нарративных текстов, но и для документов. В историографии такие различия принято интерпретировать с хронологической точки зрения. Так, автор одной из лучших работ, посвященных социальной структуре Новгорода, Ю. Г. Алексеев предполагает, что они отражают реальную эволюцию новгородской городской общины: упадок политического значения черных людей (которых он отождествляет с «молодшими»), выделение особой социально-политической группы купцов, усиление житьих [Алексеев, с. 254–264]. Однако если посмотреть на те грамоты, в которых упоминается вече, картина получается несколько иная. Например, в жалованной грамоте Новгорода крестьянам Терпилова погоста 1422–1423 г. отдельные социальные категории вообще отсутствуют: «Господину посаднику новгородцкому Василью Микитину, тысяцкому новгородцкому Овраму Степановичю и всему господину Великому Новугороду, на вѣце на Ярославле дворѣ».
В грамоте Троице-Сергиеву монастырю 1450 г. пожалование совершают «посадникъ Великого Новагорода Дмитри Васильевичь и вси старыи посадникы, и тысяцьскои Великого Новагорода Михаило Андрѣевичь и вси старыи тысяцьскiи, и бояре, и житьи люди, и купци, и весь господинъ Великыи Новъгородъ, на вѣчѣ на Ярославлѣ дворѣ». Черных людей нет. Однако в грамоте 1461 г. Новгорода Василию Темному о предоставлении черного бора мы их видим: «От посадника Великого Новагорода степенного Офонаса Остафьевичя, и от всѣхъ старыхъ посадниковъ, и от тысяцкого Великого Новагорода степенного Михаила Ондрѣевичя, и от всѣхъ старыхъ тысяцкихъ, и от бояръ, и от житьихъ людеи, и от купцовъ, и от черныхъ людеи, и от всего Великого Новагорода. На вечѣ на Ярославлѣ дворѣ». Означает ли это, что за 11 лет политическое значение черных людей резко возросло и они вновь обретают право участвовать в вече, чего они были лишены ранее? По логике Ю.Г. Алексеева, выходит именно так.
Кроме того, историк утверждает, что «из формуляров грамот 50–70-х годов XV в. исчезают черные люди, зато появляются купцы…», и это должно свидетельствовать о «каких-то важных процессах в общественно-экономической жизни вечевого города» [Алексеев, с. 256–257]. Однако данные источников этому противоречат. Во-первых, если обращаться не только к договорным, но и к другим грамотам, выясняется, что черные люди в их формулярах продолжают упоминаться. Так, они фигурируют в грамоте Соловецкому монастырю 1468 г.: «Господину преосвященному архiепископу Великого Новагорода и Пьскова владыкы Iоны, господину посаднику Великого Новагорода степенному Ивану Лукиничю и старымъ посадникамъ, господину тысячкому Великого Новагорода степенному Труфану Юрьевичю и старымъ тысяцкимъ, и боярамъ, и житьимъ людемъ, и купцемъ, и чернымъ людемъ, и всему господину государю Великому Новугороду, всимъ пяти концемъ, на вецѣ на Ярославлѣ дворѣ».
В грамоте Новгорода задвинским землям августа 1471 г., выданной уже после поражения новгородцев на Шелони, то есть незадолго до потери независимости, вновь появляются черные люди: «От посадника степенного новугородского Тимофея Остафьевичя, и от всѣхъ старыхъ посадниковъ, и от тысяцкого степенного Василiа Максимовичя, и от старыхъ тысяцкихъ, и от бояръ, и от житьихъ людеи, и от купцевъ, и от черныхъ людеи, и ото всего Великого Новагорода, с вѣчя съ Ярославля двора…». Они есть и в опасной грамоте Новгорода ганзейским купцам 1472 г. (в ней вече прямо не упомянуто): «К г(о)с(поди)ну пресвещеному арьхиепискупу Великого Новагорода и Пскова вл(ады)кы Феофильу и посаднику степенъному Григорьи Михаиловичъ и к старымъ посадникамъ и к тысячькымъ степеному Василью Максимовичь и к старымъ тысячкымъ, к бояромъ и к житьиимъ (sic!) и к купечькымъ старостамъ и к купьчамъ и к купечькымъ детемъ и к чернымъ людемъ и ко всему нашему г(о)с(у)д(а)рю Великому Новугороду».
Во-вторых, в последней по времени новгородской грамоте, в которой упоминается вече, – жалованной грамоте Новгорода Троице-Сергиеву монастырю 1477 г. – нет не только черных людей, но и других групп новгородского «политического народа», включая бояр: «По благословенiю господiна преосвященного архiепископа Великого Новаграда и Пскова владыкы Феофiла господiнъ посадникъ степенныи Великого Новогорода Михаила Семеновичь и старыи посадники, и господiнъ тысяцкiи степенныи Феодоръ Лукиничь и старыи тысяцкыи, и весь господiнъ государь Великiи Новъгородъ, на вѣчи на Ярославлѣ дворѣ». Абсурдно было бы, разумеется, думать, что бояре, житьи и купцы разом утратили в это время политическое влияние. Та же ситуация и с теми договорными грамотами, на которые ссылается Ю. Г. Алексеев: в них вообще отсутствует подробное перечисление социальных категорий. Историк акцентирует внимание также на том, что в ряде грамот этого времени фигурируют отдельные послы от житьих, а от черных – нет.
Однако это вещь вполне естественная: житьи были вторым по значимости после бояр новгородским «сословием». Отдельных послов от купцов, политическое значение которых, по мнению Ю. Г. Алексеева, в этот период растет, тоже не было [Алексеев, с. 256]. Да и сами купцы могли появляться в формулярах грамот ранее 50-х годов XV в. Например, в
двух грамотах соответственно архиепископа и светских властей Великого Новгорода 1417 г., сохранившихся в средненижненемецком переводе и адресованных Риге, Дерпту и Ревелю, из социальных категорий фигурируют в одном случае бояре и купцы, в другом – только купцы («купеческие дети», koeplude kindere). Если бы купцы, как полагает Ю. Г. Алексеев, выступали в таких договорах только «в своем профессиональном… качестве» [Алексеев, с. 257–258], непонятно, почему тогда в грамоте ГВНП № 55 они упомянуты наряду с боярами. Действительно, можно думать, что их профессиональная деятельность имела тут значение, но вряд ли ее можно отделить от социального статуса.
В-третьих, летописные данные не оставляют сомнений в том, что черные люди на практике не прекращали принимать участие в вече вплоть до утраты Новгородом независимости. Особые послы от черных людей к осадившему Новгород Ивану III фигурируют в летописи даже в 1478 г. Поэтому отсутствие черных людей в перечне новгородских социальных категорий в договоре (или проекте договора) Новгорода с великим князем литовским и королем польским Казимиром IV не может само по себе служить свидетельством их отстранения от участия в политической жизни. Они вполне могут быть включены, как и в ряде других случаев, в обобщающее понятие «весь Великий Новгород». Все это, разумеется, не отменяет реальности социальной эволюции в Новгороде.
В частности, можно думать о том, что «сословная» группа купцов действительно кристаллизовалась довольно поздно. Однако единичные факты отсутствия той или иной социальной категории в подобных перечислениях могут зачастую не свидетельствовать об утрате ею политико-правового значения, а показывать, сколь расплывчатой и не всегда «обязательной» была терминология средневековых источников, даже правовых, и сколь непросто шел процесс политико-правовой институционализации. Изучать же его оказывается возможным только на основе комплексного и полного анализа всех имеющихся источников. Не было у новгородского веча и вполне определенной сферы компетенции. Не существовало, с одной стороны, вопросов, которые оно не могло рассматривать, с другой – вопросов, которые имело право рассматривать только оно одно, причем эта ситуация, несмотря на постепенный процесс институционализации «народного собрания», сохранялась вплоть до падения Новгородской республики [Лукин, 2018, с. 287–297].
Новгородские летописи изобилуют и известиями о конфликтах и даже вооруженных столкновениях на вече или так или иначе связанных с «народными собраниями». Поскольку новгородское вече, как известно, просуществовало до падения новгородской самостоятельности в 1478 г., данных о таких конфликтах неизмеримо больше, чем в Венеции. Поэтому имеется возможность более предметно рассмотреть вопрос о (не)легитимности подобных «конфликтных» собраний, который, как мы видели, был поставлен и применительно к Венеции. В историко-правовой науке второй половины XIX – начала XX в. шла дискуссия о «законных» и «незаконных» вечевых собраниях и о критериях такой законности. И уже тогда в общем-то стало ясно, что такие критерии не обнаруживаются. Как вполне справедливо писал М. А. Дьяконов, «[у]становить отличительные признаки нормальных или законных вечевых собраний совершенно невозможно» ([Дьяконов, с. 103]; см. также: [Владимирский-Буданов, с. 335–337]).
Однако попытки все-таки найти такие критерии встречаются и в новейшей литературе. Так, М. А. Несин недавно предложил весьма сложную концепцию, согласно которой «крамольными» (противопоставляемыми им «обычному вечу») в Новгороде считались сходки людей, «не вписывающихся в цельные районные объединения по принципу (? – П.Л.) концов, сторон, улиц». При этом, однако, такие сходки тоже могли называться «вечем» ([Несин, 2016]; см. также: [Несин, 2015, с. 30–31]). Проблема таких попыток заключается не только в том, что они не поддерживаются сколько-нибудь убедительными аргументами, но и в том, что они не соответствуют как представлениям участников таких собраний, так и тому, как они описываются в источниках. В качестве примера можно привести события 1331 г., которые получили отражение в послании немецких купцов, находившихся в Новгороде, властям Риги.
В ходе конфликта между новгородцами и немецкими купцами произошло столкновение, и один русский был убит. Наутро русские вооружились и созвонили вече. В документе специально подчеркивается, что «на вече, на княжеский двор, собрались все новгородцы, вооруженные и с развернутыми знаменами» [Лукин, 2018, Приложение 2, c. 545–546]. С этого веча на немецкий торговый двор были отправлены послы, которые требовали выдачи виновных в убийстве и угрожали немцам смертью. Когда немцы заперли свой двор, «пришли русские с веча с оружием и знаменами и стали рубить ограду и ворота» [Лукин, 2018, Приложение 2, c. 546–547]. Начался погром и грабеж двора св. Петра, который продолжался, пока не явился «судья князя» (des konighes rechter) и не «прогнал русских со двора». В дальнейшем вече присылает уже других послов, среди которых был Матфей Козка – сын посадника Варфоломея Юрьевича и сам в скором будущем посадник, – и они ведут уже предметные переговоры о возмещении ущерба в более спокойной обстановке [Лукин, 2018. Приложение 2, c. 547–557].
В предложенной немцам властями Новгорода грамоте, в которой определялись условия примирения, действия вечевых погромщиков характеризовались так: «Что какая-то безрассудная толпа русских устроила набег без новгородского слова на Немецкий двор, о том немцы не должны больше вспоминать» [Лукин, 2018, Приложение 2, c. 553]. Иными словами, эти действия признаны нелегитимными, выражаясь русскими понятиями, «крамольными». Однако мы помним, что истреблением немцам грозили отнюдь не отдельные «крамольники», никого не представлявшие, а «все новгородцы» и громить двор св. Петра участники веча ходили не с камнями и палками, а с оружием и знаменами. Наличие оружие ясно указывает на то, что это были не «сирые и убогие», не отбросы общества. А что символизировали знамена (banyren)?
Во Пскове знамена («стяги») отличали территориальные воинские отряды [Никитский, 1870, с. 18; Никитский, 1873, с. 163–164]. В 1498 г. по приказу московского великого князя Ивана III псковское войско должно было выступить к Ивангороду. «И князь псковскои не ослушался, – сообщает псковский летописец, – и посадники псковскии Леонтеи Тимофеевичь, и посадникъ Борис Ондрѣевичь, и по два боярина с конца… и по том пригороды съехалися ко Пскову со всею ратною приправою и стягами». Здесь прямо сказано о стягах, с которыми пришли ополчения из псковских «пригородов» – более мелких, чем Псков, и подчиненных ему городов Псковской земли. Однако вряд ли можно сомневаться в том, что свои стяги были и у кончанских ополчений. Так же, видимо, обстояло дело и в Новгороде.
Во всяком случае, в новгородской летописи при описании так называемого восстания Степанка 1418 г. также фигурируют стяги: «Слышавъ же народ, яко изиманъ бысть Степанко, начаша звонити на Ярославли дворѣ вѣче, и сбирахуся людии множество, кричаху, вопиюще по многы дни: “поидем на оного боярина (Даниила Божина, обидчика Степанка. – П. Л.) и дом его расхытим”. И пришед в доспѣсех съ стягом на Кузмадемиану улицу, пограбиша дом его и иных дворовъ мъного, и на Яневѣ улицѣ берегъ пограбиша». События 1418 г. носили характер противостояния новгородских сторон, на которые разделял город Волхов, и «множество людей» в доспехах были жителями Торговой стороны, атаковавшими улицы стороны Софийской. Их стяг, по-видимому, был знаменем одного из кончанских объединений Торговой стороны, вероятнее всего – Славенского конца, жители которого были настроены наиболее агрессивно в это время по отношению к боярству Софийской стороны (см. об этом: [Янин, 2003, с. 336–337]).
Поэтому знамена (banyren) громивших Немецкий двор в 1331 г. новгородцев тоже, судя по всему, принадлежали вполне «легитимным» территориальным объединениям – концам и/или улицам, тем более что, как уже давно установлено, в структурном отношении военная организация Новгородской республики была тесно связана с территориально-политической (кончанско-уличанской) организацией (см.: [Рабинович]). Однако то обстоятельство, что атака на Немецкий двор была организована новгородскими территориально-политическими объединениями и, можно думать, санкционирована вечем, как мы видели, не помешало служилому человеку князя прекратить ее, а властям Новгорода впоследствии – провозгласить «незаконной», осуществленной якобы вопреки «новгородскому слову» – постольку, поскольку это было выгодно для дальнейшего ведения переговоров с немцами.
Таким образом, оппозиция «законности» и «незаконности» применительно к вечевым собраниям и к проявлениям коллективной политической активности горожан вообще оказывается нерелевантной: она не помогает осмыслить эти явления. Для средневекового права в принципе были характерны фрагментарность и неполнота, многие важнейшие вопросы «не были однозначно определены законом» и решались в зависимости от конкретной ситуации. «Не закон, – отмечает исследователь, – недвусмысленно определявший права и обязанности заинтересованных сторон и создававший на будущее обязательную норму, но обычай, изменчивый в зависимости от места, времени, лиц и бесчисленных жизненных обстоятельств, определял все наиболее существенные стороны феодально-правовой действительности» [Гуревич, с. 150–151]. Это вполне применимо к Новгороду, где, как мы убедились, «законность» вечевых собраний также зависела не от каких-либо формально-правовых критериев, а определялась в зависимости от ситуации, причем –
в случае внутреннего конфликта – разными его сторонами по-разному. Таким же образом должен, следовательно, решаться и вопрос о «законных»/«незаконных» собраниях и в Венеции. И это тот случай, когда более богатый новгородский материал дает возможность прояснить спорную проблему венецианской истории.
Известны в Новгороде и быстрые перемены в «общественном мнении», которые отражались в том, что одни вечевые решения достаточно быстро сменялись прямо противоположными, и это, заметим, никак не влияло на «законность» как самих собраний, так и принимаемых на них решений. В 1155 г. на новгородский стол был посажен сын ростово-суздальского князя Юрия Долгорукого Мстислав. Это произошло при следующих обстоятельствах. За некоторое время до этого из Новгорода ушел князь Ростислав Мстиславич, оставив в Новгороде на княжение своего сына Давыда. Однако новгородцы «възнегодоваша» на Ростислава, «зане не створи имъ ряду, нъ боле раздьра, и показаша путь по немь сынови его».
Именно тогда новгородцы «послаша владыку Нифонта съ передьними мужи къ Гюргеви по сынъ, и въвѣдоша Мьстислава, сына Гюргева, генваря въ 30»59. Новгородцы, судя по летописному изложению, с большим энтузиазмом пригласили Мстислава Юрьевича, однако уже через два года все изменилось: «Бысть котора зла въ людьхъ, и въсташа на князя Мьстислава на Гюргевиця, и начяша изгонити из Новагорода». Хотя у Мстислава нашлась поддержка на Торговой стороне и произошли столкновения между жителями двух сторон («търговыи же полъ сташа въ оружии по немь; и съвадишася братья, и мостъ переимаша на Вълхове, и сташа сторожи у городьныхъ воротъ, а друзии на ономь полу, малы же и кръви не прольяша межи собою»), князь был все же изгнан из города60.
Здесь мы видим как бы зеркальное отражение венецианской ситуации 50-х годов X в.: там соправитель дожа сначала был изгнан по воле «народа», а потом – и вновь по желанию «всего множества венецианцев» – возвращен из изгнания и провозглашен дожем. Содержательно же ситуации почти идентичны. В обоих случаях речь идет об очень быстрой перемене позиции «народа», выражавшего свою волю на «народных собраниях». Конечно, здесь определенную роль могли играть и риторические стратегии венецианского хрониста и новгородского летописца (стремление выдать решение, подготовленное какими-либо группами элиты, за «общенародную» волю), и неразвитость «политического языка», оперировавшего довольно расплывчатыми понятиями типа populus или «новгородцы». Принципиально, однако, это дела не меняет: в обоих случаях «народные собрания» участвовали в принятии решений, и эти решения могли меняться на противоположные под воздействием привходящих обстоятельств.
* * *
Активное участие довольно больших групп населения в политической жизни в форме «народных собраний», в условиях отсутствия четкого его институционального оформления, не могло не приводить к нестабильности. Такие собрания в любой момент могли превратиться в волнения, погромы, расправы с неугодными лицами, стать ареной противостояния, в том числе вооруженного, различных кланов и территориально-политических группировок, которые всегда были готовы манипулировать вечевой стихией. Многочисленные примеры этого хорошо известны из новгородской истории. В раннее время нечто подобное происходило и в Венеции. Но если в Новгороде, несмотря на рост политического и экономического могущества боярства, особенно в XIV–XV в., вече – вопреки некоторым оценкам – продолжало существовать и активно действовать вплоть до конца новгородской независимости, в Венеции политическое развитие пошло по другому пути.
Венецианской элите удалось в значительной степени погасить внутренние раздоры, консолидироваться и сначала поставить под свой контроль «народное собрание», ограничив его полномочия, потом превратить его в чисто ритуальный орган, а в конце концов и вообще фактически ликвидировать его. Это, как представляется, стало весьма существенным фактором эволюции обеих средневековых республик и в конечном счете оказало значительное воздействие на их судьбу. Попытка сопоставления этих весьма различных путей развития и их результатов будет предпринята в другой статье, которая должна стать продолжением данной работы.
Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky